«И Стасу» — шепотом заканчивает за нее Ира, всматриваясь в надпись «Разговор завершен».
Глупая она, дурочка. Неужели, до сих пор любит этого ублюдка? Думает о нем, беспокоится… Стыдится, что завела нового парня, стыдится, что наконец-то счастлива…
Ирины губы изгибаются от отвращения. Это случается каждый раз, когда она думает о двоюродном брате. Ира совершенно искренне и беззаветно любит вырастившую ее тетю, а потому всем сердцем, яростно и до ослепления, ненавидит Стаса.
Он ассоциируется у нее с чем-то липким, зловонным. С запахом в лифте их полуразвалившейся хрущевки, с комнатой сумасшедшей тетки ее мужа, в которой живут двадцать кошек и восемь собак, с опухшими от спирта лицами попрошаек у метро. С мусором, грязью…
Ира понимает, что стискивает телефон с такой силой, будто пытается его раздавить. Она трет виски – не дай бог из-за мыслей об этом идиоте у нее поднимется давление – и вновь смотрит на дорогу.
Они передвигаются сантиметрами. Рывками. Секундами. Ира трет глаза, наплевав на тушь, и глубоко вдыхает. Смутное беспокойство заставляет ерзать на сидении, поправлять шарф, закидывать ногу на ногу. Она говорит себе, что все дело во взрыве – ей жалко пострадавших людей и до одури страшно, что там в другое время могли оказаться ее дети. Или просто разозлилась на Стаса. Так злиться – тяжело и по-настоящему, она умеет только на него. Или… что-то еще. Такое навязчивое, близкое.
Ира вновь смотрит на экран телефона – нет пропущенных. Ладно, мальчишек забрал отец, они будут дома только минут через сорок, тогда и позвонят. А почему не звонит Верочка? Ира сказала ей, что будет в семь, а уже восемь пятнадцать. Тетя ведь беспокойная, сразу думает, что случилась беда. Бывало Ира засядет в ванной, выйдет, а там уже десять пропущенных: Верочка снова из-за чего-то тревожится. Но Ира ничуть не злилась, знала ведь, как тете хочется поговорить. О сломанном кране, о несчастной дворовой собаке, о покойном муже, дяде Грише, да и о Стасе, в конце концов. Единственном сыне, отравленной ядом занозе в сердце…
Ира мотает головой и тут же набирает номер Верочки. Гудок, второй, третий… Ее телефон ведь совсем новый, звонит очень громко - специально выбирали такой. Еще вызов. И еще. «Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала…»
— Эй, откройте, пожалуйста! — Ира на ходу заматывает большой шарф вокруг шеи. Она с трудом протискивается к водителю и требовательно просит: — Откройте дверь! Пожалуйста.
— Нельзя.
Усталый взгляд водителя упирается в электронные часы на волосатой руке. Он скребет ногтями выпирающий живот и удивленно оборачивается, поняв, что встревоженная женщина не собирается возвращаться на свое место.
— Нельзя, — повторяет он. — Шоссе. Не положено.
— Да все шоссе стоит! — Ира застегивает пуховик и нахлобучивает на голову шапку. — Говорю вам, откройте!
— Де-е-евушка…
— Мужик, — Ира наклоняется низко-низко. — У меня тетя пожилая. Может, плохо стало. Выпусти, а. По-хорошему прошу. У самого-то мать больно молодая?
Водитель машет рукой и кричит Ире вслед:
— Но если собьют – сама будешь виновата!
Ира легко просачивается между рядами машин и выходит на обочину. Ха, до метро всего полтора километра. И чего она час сидела в этом душном автобусе? Мелкие снежинки бьют в лицо, под сапогами приятно хрустит, и Ира успокаивается. Да глупости это все. Конечно, Верочка дома и с ней все в порядке. Задремала, может, после работы. Устала, с кем не бывает.
Ира тут же достает из кармана телефон, стягивает перчатку с большого пальца и неловко его разблокирует. Экран намок и промерз, а потому слушается неохотно. «Верочка» - набирает Ира еще раз и сует телефон под шапку. Гудки, гудки. А пото вдруг сиплое: «Алло, да-да?», и на заднем фоне крик. Такой до боли знакомый, опротивевший до чертиков голос: «Черный, урод! Не бери трубку! Отдай телефон, я тебе сказал! Черный, ты че, офигел?! Разговор идет! Дай я сброшу! – стук, неразборчивая возня. — Дай я сброшу, сука!»
Короткий гудок. Абонент отключился. Ира останавливается. Несмотря на новехонький пуховик «Коламбия» и супер теплые шарф и шапку, Иру колотит от холода. Она срывается с места и бежит. Бегала она в последний раз лет двадцать назад, наверное. Еще в университете.