— Ты не злись, Олюш, я ж слышу. Я уйду сегодня, а не брошу. Приедешь?
Оля сбрасывает и кидает телефон в корзину для белья. В груди ее холодно и пусто, словно вместо телефона она вышвырнула свое сердце.
«Уйти» - так они называли смерть, чтобы легче с ней было смириться. Он уйдет. И больше не будет никого мучить. Ни-ко-го.
Телефон пиликает: Стас прислал адрес. Конечно же, она не поедет. Уже час ночи. Там метель.
Оля надевает теплые брюки, пуховик, ботинки. С минуту думает, оставить ли записку Саше, но решает, что это лишнее. Она успеет вернуться до того, как он проснется.
Такси подъезжает очень быстро, но Оля стоит, глядя, как загипнотизированная, на свет фонаря и боится сойти с места. Она продолжает считать снежинки, когда водитель окликает ее. Почему-то сейчас ей кажется ужасно важным насмотреться на снег.
— Едем или не едем? — громче кричит таксист.
«Едем или не едем?!» — верещит голосок в Олиной голове. «Едем или не едем?!»
Оля садится в машину и думает, что было бы гораздо правильнее и проще взять через пару дней трубку и сказать: «Я знаю, Ир. Когда похороны?»
Таксист попался не болтливый. Может, человек хороший, а, может, устал за смену. Радио молчит, тон задает шуршание шин, а снежинки ритмично тарабанят по стеклу.
Оля горько усмехается. Может, таблетки все-таки подействовали, и она уснула? Как еще объяснить происходящий идиотизм? Посреди ночи. На другой конец города. К человеку, которого она не видела больше года. К человеку, которого она всем сердцем пытается ненавидеть.
Минут через сорок, машина плавно тормозит.
— Оплата картой, — флегматично замечает водитель. — Доброй ночи.
— С-с-спасибо, — у Оли отчего-то стучат зубы. Может, попросить его остаться? Подождать ее всего десять минут. Она быстро попрощается и вернется. — До свидания.
Оля выходит из такси, твердо зная, что пробудет в этой квартире столько, сколько потребуется. Может, до самого рассвета. Пусть хоть умрет на ее руках.
Домофон, как и было написано в смс-ке, не работает. В подъезде воняет кошачьей мочой и затхлостью, бетонные ступени крошатся от каждого шага. Пытаясь рассмотреть в тусклом свете перегорающей лампочки номер двери, Оля останавливается. Тонкий короткий палец ее замирает в миллиметре от дверного звонка. Чертыхнувшись на себя еще раз, Оля звонит.
В квартире ни звука. Придется входить. Дрожащей рукой Оля тянет дверную ручку. В темном коридоре стоит, по меньшей мере, пять пар обуви, их покрывают ошметки цветных обоев. Шумно выдохнув, Оля шагает внутрь и шарит ладонью по стене – где-то ведь должен быть выключатель?
Выключатель она находит, но после нажатия на него ничего не меняется. Оля прислушивается – ни голосов, ни разговоров. Только чье-то сопение. Она тихо зовет Стаса, но он не откликается.
Оля включает фонарик на телефоне и медленно продвигается вглубь квартиры. В ноздри бьет горьковатая приторная вонь – линялые старые ковры на стенах прочно впитали запах гари и сигаретного дыма. Под ногами скрипят окурки, иглы от шприцов, обертки, втоптанные в толстый слой пыли.
Оля подходит к двери из мутного стекла, ведущей в боковую комнату, и тихо стучит. Оттуда слышится возня и что-то отдаленно напоминавшее рычание. Оля сглатывает и невольно пятится.
Дверь неожиданно распахивается, и Оля даже не успевает заметить, кто стоит на пороге. За шиворот ее втаскивают в черное нутро комнаты. Олин крик прерывает массивный кулак, угодивший ей точно в нос. Ослепляющая боль, омерзительный хруст и горячая, липкая кровь, пропитывающая шерстяной шарф – и ради этого она ехала к нему?! Ради этого она не смогла его бросить?!
Оля падает, кто-то невообразимо тяжелый наваливается сверху. Оля пытается откашлять кровь, заливающую глотку, но кто-то прикладывает ее затылком об пол. С животным, первобытным страхом, Оля осознает, что слышит клацанье зубов. Этот кто-то, лежавший на ней, пытается вцепиться в нее, как зверь. Оля извивается, кашляет, воет, плачет, даже не надеясь на помощь. В таком логове вряд ли отыщется хоть один настоящий человек.
— Черный? — голос Стаса тихий, приглушенный, раздается совсем близко.