Такое спокойствие и откровенный пофигизм малолетки злят меня еще сильнее. Она просто положила на меня болт. Не передать словами, как меня это бесит.
— Я вам говорю еще раз: вы не теряли память. Зачем вы притворяетесь и вводите в заблуждение всю больницу? Вы понимаете, что это опасно в первую очередь для вас? Вам было назначено неправильное лечение. Вы хоть представляете, какие могут быть последствия?
— Я ничего не помню.
Она спокойна как слон. А я бешусь. Просто до трясучки бешусь.
— Вы знаете, что я должен передать эту информацию правоохранительным органам? Я должен рассказать следователю, что вы не теряли память и намеренно ввели всех в заблуждение. Вам лучше бы самой во всем признаться, потому что иначе необходимую информацию полиция будет выбивать из вас силой. Выбивать — зачастую в прямом смысле слова. Вы же знаете, какие у полиции бывают методы работы?
Она откладывает ложку в сторону и вскидывает на меня злой взгляд. Это ее первая живая эмоция с начала разговора.
— Я. Ничего. Не. Помню. — произносит твердо каждое слово по отдельности и стреляет в меня молнией ярости.
— Скажете об этом полиции, сидя на электрическом стуле.
— Я. Ничего. Не. Помню.
— А там еще и изнасиловать могут.
— Я. Ничего. Не. Помню.
— Покушение на убийство покажется вам цветочками по сравнению с пытками.
— Я. Ничего. Не. Помню.
Бесполезно. Ее ничего не берет. Она непробиваема. Мне кажется, даже если реально посадить ее на электрический стул, она ни в чем не признается. Умрет, но не скажет.
Зачем я так ношусь с ней? Пытаюсь помочь? А может, она сама преступница? С чего я вообще взял, что она невиновная жертва? Если она участница криминального мира, то нет ничего удивительного в том, что ее попытались убить.
— Я звоню следователю и говорю ему, что вы солгали насчёт потери памяти, — иду ва-банк. — А за что возбудить уголовное дело на вас саму, они быстро придумают.
— Звоните, — с вызовом вздергивает подбородок.
— Договорились. А еще у вас сегодня выписка. Соберите вещи и будьте готовы покинуть палату и больницу, когда я скажу.
Не дожидаясь ее ответа, выхожу и устремляюсь в свой кабинет. По дороге меня останавливают несколько врачей, но я от каждого отмахиваюсь:
— Всё потом. Я сейчас занят.
Падаю в свое кресло, достаю из кармана белого халата мобильник и заношу палец, чтобы нажать на номер следака.
Дверь моего кабинета распахивается.
— Бомжиху сегодня выписываешь? — Сергей Холод падает на мой кожаный диван и вытягивает ноги на журнальный столик. Лениво зевает. — Я так спать хочу, капец просто. У Гели ночью что-то с животом было, опять не спала.
Эксклюзивное право врываться в мой кабинет и разваливаться на моем диване есть только у одного хирурга в отделении — Сергея Холода. Потому что помимо того, что он мой подчиненный, он еще мой лучший друг. Мы вместе учились в меде и дружим с тех пор.
Но сейчас меня пиздец бесит его присутствие.
— Холод, иди спать в ординаторскую.
— Там шумно.
— Кабинет начальника — не место для отдыха.
От моего строгого тона Сергей аж приоткрывает один глаз.
— Евгений Борисыч, какая муха тебя укусила?
— Сергей Львович, отправляйтесь в ординаторскую, — повышаю голос.
— Евгений Борисыч, у меня в три часа важная операция. Не кому-нибудь, а целому депутату Государственной Думы Российской Федерации, — поднимает вверх указательный палец, — буду желчный пузырь удалять. Евгений Борисыч, вы понимаете, что будет, если я, не отдохнув и не выспавшись, неправильно депутату операцию проведу? А если я перепутаю и вместо желчного пузыря удалю что-нибудь другое? Да это без преувеличения поставит под угрозу нашу национальную безопасность, — снова вверх указательный палец. — Так что, Евгений Борисыч, вы не имеете морального права выгонять меня со своего мягкого дивана. От этого зависит благополучие нашей страны, — и в наглую устраивается поудобнее. — Евгений Борисыч, можешь подать подушечку из шкафа, пожалуйста? — добавляет сонным голосом.