— Я не знаю, — всхлипывает.
— Вам никто на него не звонил?
— Нет.
Следак задумчиво крутит мобильник в руке.
— Вроде есть программы, которые могут взламывать код-пароли на телефонах. Но у нас их нет. У ФСБ, наверно, есть. Вот если б найти какого-нибудь хакера…
Она резко перестает всхлипывать и исподлобья глядит на следака. Такая перемена в ее настроении слегка коробит меня.
— Семён Юрьевич, — подаю голос. — Я думаю, взлом телефона пострадавшей вряд ли поможет найти убийцу, — аккуратно забираю смартфон из его рук. — К тому же вот так изымать единственное средство связи нежелательно. Вдруг пострадавшей будут звонить родственники? Ну мало ли, может, они сейчас где-то без связи и не знают о случившимся. Вам бы лучше сделать упор на поиск преступника.
— Мы его ищем.
— Я думаю, от поимки преступника будет больше толку, чем от допроса девушки с амнезией.
— Так чтобы поймать преступника, нам надо получить информацию от пострадавшей.
На мое счастье подходит медсестра и говорит, что нужно сделать девушке укол. Вздохнув, следак прощается с девчонкой, и мы выходим из палаты. Телефон малолетки остался у меня в руках. Прячу его в карман белого халата.
— Все очень сложно и ничего непонятно, — вздыхает. — Слушайте, а что реально можно вот так память потерять?
— После минуты клинической смерти можно остаться овощем в инвалидном кресле. Так что ей еще повезло, что она отделалась одной только потерей памяти.
— И что, она никогда ничего не вспомнит?
— Никто не может сказать точно. Может быть, вспомнит. Может быть, нет.
— А как она разговаривает и помнит русский язык, если потеряла память? И она знает, что такое телефон. Я спросил, не звонил ли кто-нибудь. Она ответила: нет. Значит, она знает, что такое мобильник и звонки.
— Семён Юрьевич, она потеряла память, а не интеллект.
— Но разве она не должна была забыть все вплоть до русского языка!?
— Нет. Она лишь забыла информацию о себе. Но она знает, что такое телефон, самолёт и машина, а также для чего они нужны.
Следак откровенно раздражает меня. Побыстрее бы уже ушел. Толку от него никакого нет. Вместо того, чтобы искать киллера, он каждый день таскается к девчонке и прессует ее вопросами, доводя до слез.
— А как вы лечите ее без паспорта и полиса? — задает еще один дурацкий вопрос.
— Как бомжа.
Мы подходим к выходу из корпуса, следак задумчиво оглядывает коридор.
— Даже не знаю, что делать… Ладно, Евгений Борисович, держите меня в курсе. Может, таблеточек ей каких-нибудь дадите для памяти?
— Уже даём.
Кое-как отделавшись от следака, возвращаюсь в реанимацию. Зайдя в палату, на секунду притормаживаю у двери. Гляжу на девушку со стороны. Она подняла изголовье кровати, смотрит перед собой и вытирает с щёк слезы. Мне снова становится до ужаса жалко ее. А еще появляется совершенно дурацкое и неожиданное для меня желание защитить ее и спасти.
Она немного изменилась с тех пор. Стала взрослее. На свои двадцать два выглядит. Больше не малолетка. Хотя… для меня она все же таковой остается. По привычке. Улыбаюсь про себя.
Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову в мою сторону. Подхожу к ней.
— Держите, — протягиваю телефон.
Тянется к нему и удивленно на меня смотрит. Думала, следак забрал его. Едва сдерживая довольную улыбку, прячет обратно в сумочку.
Тут не все так чисто. Она однозначно не хотела, чтобы следак забирал ее мобильник. И мне не дает покоя, что сначала ее телефон разблокировался по лицу, а теперь по паролю. Кто поменял блокировку? Она сама?
— Сегодня еще переночуйте в реанимации, а завтра вас переведут в мое отделение.
— В хирургическое?
— Да.
— Хорошо.
Возникает пауза. Больше нам не о чем говорить. Малолетка глядит на меня заплаканными глазами, наивно хлопает ресницами. Неужели совсем не помнит меня? По ее лицу не прочитать. Оно непроницаемо.
— Всего доброго. Отдыхайте.