Выхожу из реанимации и по дороге к себе звоню неврологу.
— Алло, — сразу поднимает трубку.
— Михаил Викторович, а вы не хотите пациентке с огнестрелами назначить МРТ головы? Давайте назначим и посмотрим, что там у нее с памятью.
Глава 5. Оленёнок
Назначать малолетке МРТ головы не хотят, что лично меня повергает в шок. Очередь на МРТ огромная, пациенты ждут по две недели, а потом еще по три дня описание. Списываю это на пофигистическое отношение наших неврологов и утром после того, как девчонку переводят в мое отделение, направляюсь обсуждать вопрос к замглавврача. Я назначить МРТ головы не могу, потому что к хирургии эта процедура отношения не имеет.
— Степан Викторович, можно? — стучу пару раз в дверь заместителя главврача и прохожу.
— Да, Евгений Борисыч. Ты по поводу МРТ для бомжихи?
«Бомжиха» сильно режет мне слух.
— Да.
— Ну правильно неврологи говорят, мы не можем назначить ей МРТ. Очередь на МРТ огромная, вклинить ее вне очереди невозможно.
— Так пускай дождётся очереди.
— Ты что, собрался держать ее в нашей больнице две недели?
Я аж теряюсь от такого вопроса.
— Ну, если требуется ждать очереди две недели, то да.
— Ты в своем уме, Евгений Борисыч? У нее ни паспорта, ни полиса. Мы и так прорву денег на нее потратили. Мы не можем держать ее у нас две недели. Да и опасно это. А если ее попытаются убить в нашей больнице? Да мы проблем потом не оберемся. Давай, дня три у тебя в отделении пускай полежит, и если со швами все нормально будет, то выписывай ее.
Сказать, что я охренел, — это ничего не сказать.
— Степан Викторович, куда я ее выпишу с амнезией, без документов и без родственников?
— А куда бомжей выписывают из больниц? Есть специальные социальные службы, интернаты. Свяжись с ними, скажи, у нас пациентка без памяти, без документов и без родственников. Пускай приедут и заберут ее к себе в бомжатник. И вообще, это не наша забота, куда идут пациенты после выписки. Мы после выписки больше за них не отвечаем, так что хоть на все четыре стороны пускай идут.
Я в таком ахуе, что даже не могу сообразить, как ответить. А зам главврача тем временем продолжает:
— Мы свою миссию выполнили — спасли ей жизнь. Дальше пускай ею полиция и соцслужбы занимаются.
Интересно, если я сейчас скажу ему, что поместил девушку в одноместную вип-палату, он сразу меня уволит?
— Хорошо, Степан Викторович, — решаю не спорить. — Выпишу ее через три дня.
— Да, давай. Ну мы правда сделали для нее все, что могли. Мы оказали неотложную медицинскую помощь лицу без полиса ОМС и документов. Наша совесть чиста. Дальше она пускай как-нибудь сама.
— Угу.
Выхожу от начальника в полнейшем ахуе. Я с таким в нашей больнице раньше не сталкивался. Возможно, потому что у нас никогда не было бомжей. Обычно их к нам не везут. Для бомжей и алкашей предназначены другие больницы, а в нашей лежат чиновники. Обычные люди тоже есть, но меньше. Им сложно получить направление на госпитализацию именно к нам.
А когда происходят крупные ЧП типа терактов и пострадавших везут к нам, очень быстро объявляются родственники и предоставляют все необходимые документы. Такого, чтобы пациент был вообще без документов, без родственников и не представлялось возможным его идентифицировать, на моей памяти в нашей больнице еще не было. В моем хирургическом отделении — так точно не было.
— Как девушка из реанимации? — спрашиваю у постовой медсестры в своем отделении. — Располагается?
— Да вроде уже. Что ей там располагаться.
— Жаловалась на что-нибудь?
— Мне нет.
Захожу к малолетке в палату. Она стоит у окна. Услышав, как открылась дверь, резко оборачивается. На девчонке больничная сорочка, что надели на нее после операции, обуви нет. И тут меня осеняет, что она же совсем без вещей и без одежды. Платье, в котором ее привезли, разорвали на операционном столе. А из обуви у нее только туфли на высоченных шпильках. У нее нет ни удобной одежды, ни предметов личной гигиены.
— Как вы? — спрашиваю.
Она похожа на загнанного в тупик оленёнка. Глаза огромные-огромные. Они полны страха и растерянности.