— А может, в этом и есть смысл? — предположил он, наклоняясь ближе. — Не пытаться контролировать, не ждать шедевра, а просто позволить руке двигаться самой. Как в детстве. Ведь никто не судит каракули трехлетки, правда?
— Возможно, — Анна снова открыла блокнот и несколько минут молча водила карандашом, выводя причудливые, нервные узоры. Александр наблюдал, как ее пальцы крепко сжимают грифель, как сосредоточенно и горько сжаты ее губы.
Вдруг она резко, с силой провела по бумаге жирную, рваную линию и отшвырнула карандаш, который покатился по песчаной дорожке.
— Бесполезно! Это бессмысленно! Я сижу тут, как сумасшедшая, рисую каракули, а в это время... — ее голос дрогнул и пошел трещиной, — а в это время у меня там, в том мире, была жизнь! Была работа, наверное. Были друзья, планы, обиды, радости! Может, я кого-то любила... того самого человека... Сергея. А теперь я здесь, как беспомощный ребенок, который не знает, как держать вилку! И я даже не знаю, кто я!
Это был первый раз, когда он видел ее такой — не испуганной и хрупкой, а отчаявшейся, полной яростного, беспомощного гнева на саму себя, на свою сломанную память.
— Анна, — он осторожно, чтобы не спугнуть, положил свою руку на ее сжатый от бессилия кулак. — Послушайте. Тот человек, которым вы были до аварии... он, судя по обрывкам, которые я знаю, был глубоко несчастен. Он боялся. Он позволял собой помыкать и, вероятно, многое терпел. Может, не так уж и плохо, что этот человек временно... ушел? Сделал паузу? Может, у вас сейчас есть уникальный шанс? Шанс стать кем-то совершенно новым. С нуля. Кем-то... сильным и свободным. Кем вы сами захотите.
Она подняла на него глаза, полные слез, готовых вот-вот прорваться наружу, но в них уже не было паники — была боль осознания.
— А как? — прошептала она. — Я не знаю, с чего начать. Я не знаю, что мне нравится, что я люблю, что ненавижу. Я как инопланетянин, которого подсадили в чужое тело и сказали: «Разбирайся!»
— Тогда давайте узнавать, — неожиданно для себя сказал Александр, и это прозвучало как самая здравая идея в его жизни. — Прямо сейчас. Это будет наше научное исследование. Начнем с простого. Что вы любите? Мороженое, например?
Она смотрела на него с недоумением, словно он спросил ее о теории струн.
— Не... не знаю.
— Так проверим! — он встал, сметая с брюк несуществующие пылинки, и протянул ей руку. — Пойдемте, доктор прописывает мороженотерапию.
Рогозин повел ее к небольшому киоску у входа в парк, где весело позванивал колокольчик. Купил два пломбирных шарика — ванильного вкуса в бельгийском вафельном стаканчике и шоколадного в рожке.
— Лабораторные образцы, — с важным видом протянул он ей оба. — Пробуйте. Требуется ваша экспертная оценка.
Девушка послушно, с видом дегустатора, лизнула сначала ванильное. Потом шоколадное. На ее лице появилось сосредоточенное, детское выражение. Она повторила процедуру.
— Шоколадное... — сказала она, наконец. — Оно... горьковатое. И насыщенное. Оно кажется... более честным. Ванильное слишком сладкое, приторное.
— Отлично! — он рассмеялся, и смех его был искренним и легким. — Первое научное открытие дня! Анна Солнцева предпочитает горький шоколад сладкой ванили. Продолжим наши изыскания?
Они бродили по залитым закатным светом аллеям, и мужчина задавал ей простые, почти детские вопросы, превращая все в игру.
— Розы или полевые цветы?
— Полевые, — ответила она почти не задумываясь. — Розы слишком пафосные. А ромашки... они живые. Без обмана.
— Рассвет или закат?
— Закат. Рассвет — это слишком рано и слишком много обещаний. А закат... он подводит итог. Он спокоен.
— Кофе или чай?
— Чай. Но с лимоном. И без сахара, — она вдруг улыбнулась. — Кажется, я это точно знаю.
С каждым маленьким ответом, с каждой новой крупицей самоопределения, молодая женщина словно расправляла плечи. Хрупкость в ней не исчезла, но ее стала уравновешивать уверенность хоть в чем-то.