— Может, у тебя паранойя на почве курортного романа? Расслабься, Саш. Отдыхай уже, черт возьми.
— Это не паранойя! — прошипел он, сжимая телефон так, что скрипнул корпус. — Настя, он смотрел именно на нее. Я это почувствовал кожей. Узнай, можешь ли ты что-то выяснить. Поговори с администрацией отеля, проверь, не останавливался ли кто подозрительный, посмотри записи с камер наружного наблюдения, если получится договориться. Я должен быть уверен, что это не... не они.
В трубке повисла долгая, тягостная тишина.
— Хорошо, — наконец сказала Настя, и вся насмешливость из ее голоса исчезла, уступив место деловой хватке. — Я займусь этим завтра с самого утра. Управляющий тут один мой... старый знакомый. А ты... — она замолчала на секунду. — Саш, будь осторожен. И с ней... будь осторожнее. Ты к ней явно не равнодушен. А это слепит и мешает думать головой.
Рогозин не стал ничего отрицать. Просто прервал разговор отключившись.
Подойдя к распахнутому окну, он вышел на балкон. Ночь была теплой, бархатной, полной пьянящих ароматов цветущего жасмина и далекой, соленой морской свежести. Где-то там, в этой, казалось бы, безмятежной темноте, мог прятаться тот, кто хотел отнять у него это хрупкое, только что родившееся счастье. И Александр, глядя на усыпанное звездами небо, поклялся себе, что не отдаст. Ни за что на свете. Он будет ее щитом. Ее крепостью. Ее стражем. До самого конца.
ГЛАВА 9
Тревога не отпускала его всю ночь, она въелась в самое нутро, холодной и неумолимой, как сырость в бетонных стенах. Александр метался на простынях, которые скручивались узлами, прислушиваясь не к шорохам за окном, а к гулкой, давящей тишине, которую разрывали лишь удары его собственного сердца. Его мозг, натравленный на самого себя, лихорадочно, в душераздирающем замедлении, проигрывал вчерашнюю сцену на пляже — каждый отсвет солнца на воде, каждый испуганный вздох Анны, каждую угрозу, застывшую в воздухе.
— Да что е это такое, — произнем он в темноту. чтобы хоть как-то нарушить эту уийственную тишину.
Утро не принесло облегчения. Оно впустило в комнату серый, безжалостный свет, в котором доктор выглядел разбитым, опустошенным, с натянутыми, как струны, нервами. Каждая клетка его тела была на взводе.
Александр ждал Анну у входа в столовую, втянув голову в плечи, будто от холода, хотя воздух уже был теплым. Ее не было. Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Каждая секунда отдавалась звоном в висках мужчины. Сдерживаемая ярость и беспокойство, как кипящая лава, поднялись в горле. Он больше не мог стоять на месте и рванулся к ее корпусу, его шаги были резкими, рубящими тишину утра. По пути, как тень из тревожного сна, ему повстречалась Настя. Лицо ее было не просто серьезным — оно было каменной маской, за которой пряталась собственная растерянность.
— Ну что? — вырвалось у него хрипло, и он уже знал ответ, чувствовал его вкус — вкус горького пепла.
— Ничего конкретного. — Ее голос звучал плоско, как сводка о чужом горе. — На камерах отеля тот мужчина мелькал, но лицо не разобрать. Тень, призрак. Администрация разводит руками. Говорят, он не гость, просто приходил на пляж. Мол, туристы, бывает.
— Бывает, — с горечью, полной ледяного презрения, повторил Александр. Слово было ядовитым, пустым. — А Анну ты не видела?
— Нет. Может, еще спит?
Рогозин не ответил. Он просто побежал. Ноги несли его по дорожке, усыпанной сосновыми иголками, к ее двери, которая из простого препятствия превратилась в символ всего его страха.
"Хоть бы ничего не случилось" — пульс стучал в висках набатом.
Дверь была закрыта. Тишина.
Он постучал. Сначала тихо, почти робко. Потом настойчивее, яростнее, пока костяшки пальцев не заныли. Ответа не было. Тишина за дверью казалась густой, тяжелой, зловещей. И тогда паника — не волна, а ледяной, липкий потоп — поднялась от самого копчика, сдавила ребра, схватила за горло.
— Анна? — закричал он, и в его голосе треснула вся напускная броня самообладания.
"Только бы с ней ничего не случилось. Я себе этого не прощу. никогда!" — молил мужчина.
Дверь открылась. И он увидел ее. Бледную, как полотно, с глазами — двумя озерами боли, расплывшимися от слез. Она стояла, прижавшись к косяку, будто ища опоры, и в тонких, почти прозрачных пальцах смертельно сжимала мобильный телефон — ту самую простенькую «звонилку», символ их хрупкой связи, которую он купил ей перед отъездом, записав туда единственный, как тогда казалось, спасительный номер — свой.