— Так для полного эффекта рубцы еще специальным гелем обрабатывать нужно, — не унималась Настя, поднимая на него хитрый взгляд. — А он… ой, какой дорогой!
— Куплю, — отрезал Рогозин, не отрывая взгляда от монитора, отслеживая ритм сердца Анны.
— Ты САМ купишь ей гель? — Настя приставила руки к бокам. — Александр, лекарство стоит как половина твоей зарплаты! Ты что, в нее влюбился, пока она без сознания лежала?
Мужчина наконец посмотрел на собеседницу. В его усталых глазах не было романтики, только твердая, непоколебимая уверенность.
— Спасение жизни — это работа. Спасение будущего, возможности снова носить открытый купальник, радоваться своему отражению в зеркале… это уже что-то другое. Это бесценно. Ты же женщина. Должна лучше меня знать подобные вещи.
Настя лишь покачала головой, тихо хмыкнув, но в ее взгляде читалось понимание.
И вот настал день, когда Анну, слабую, но стабильную, перевели из реанимации в обычную палату. Казалось, самый страшный кошмар позади. Александр, заполняя документы, даже позволил себе редкую, едва заметную улыбку.
Они победили.
И тут дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, с жестким, не сулящим ничего хорошего лицом, одетая в дорогую, но безвкусную шубу. Ее глаза, холодные, как асфальт в ту ночь, просканировали помещение и остановились на Александре.
— Где она? — ее голос был резким, без единой ноты беспокойства или благодарности. — Где Анна Солнцева? Я требую немедленно ее выписать. Устроила… курорт! Ее ждут дома.
ГЛАВА 1
Анна Солнцева лежала на больничной койке, уставившись в потолок. Белый, бездушный, испещренный мелкими трещинками, словно карта неизвестной страны. Он был первым, что она увидела, когда сознание, хрупкое и обрывочное, вернулось к ней. И с тех пор ничего не изменилось.
В голове – густой, непроглядный туман, сквозь который не пробивался ни один луч памяти. Имя «Анна», которое ей сообщила симпатичная и улыбчивая врач Анастасия, отзывалось в пустоте, как эхо в пещере – чуждое, не вызывая ни единого образа, ни одной привязанной к нему эмоции. Она была чистым листом, и этот лист был страшным.
Дверь в палату с громким, жалобным скрипом открылась, пропуская внутрь не просто женщину, а целый ураган из удушливого, дорогого парфюма, строгого черного кашемирового пальто и холодного, сканирующего взгляда, который вмиг оценил и саму Анну, и скромную обстановку.
– Наконец-то нашла! Лежишь тут, как барыня, раскинулась, – голос был резким, металлическим, без единой нотки тепла или сочувствия. Он резанул по слуху, как стекло.
Анна инстинктивно съежилась, вжавшись в подушки. Ее глаза, широко раскрытые от страха, забегали по стерильной палате в поисках спасения, хоть какой-то подсказки. Она не знала этого лица, но все ее существо, каждая клеточка, кричали об опасности. От этой женщины с горящими колкими глазами и громким, властным голосом веяло ледяным ветром чужой, враждебной жизни.
– Здравствуйте? – тихо, почти беззвучно, выдохнула она, чувствуя, как дрожит ее подбородок.
– «Здравствуйте»? – женщина фыркнула, ядовито и коротко, приблизившись к койке так, что Анна почувствовала запах ее духов, смешанный с запахом больницы. – Муж дома с голодными глазами сидит, хата не прибрана, гора посуды, а ты тут отдыхаешь, санаторий устроила! Хватит валандаться, Анечка. Где твои вещички? Вставай, одевайся, выписываемся. Сергей без ума от волнения.
Сердце Анны забилось в панике, громко и часто, угрожая вырваться из груди.
«Сергей».
Это имя тоже ничего не вызвало, кроме смутной, глубоко спрятанной тревоги. Эта женщина – ее свекровь? От нее веяло такой тотальной угрозой, что все внутри сжалось в тугой, болезненный комок.
– Какие вещи? – растерянно прошептала молодая женщина, окидывая взглядом свое больничное облачение. Ни сумочки, ни пакета с личными вещами рядом не было. Да и кто бы их ей принес? – Я… у меня ничего нет…