— Что случилось? — он волвался в комнату, сметая пространство, забыв о мире, где существуют приличия и дистанции.
— Мне... мне позвонили, — ее голос был тонким, надтреснутым шепотом, будто испуганного ребенка. — Незнакомый номер. Я подумала, что это вы... или администрация. А там... там...
Она всхлипнула, ее руки затряслись.
Ледяная пустота, абсолютный космический холод, разлился у Александра внутри, выжег все мысли, оставив лишь инстинкт.
— Сергей?
— Нет. — Она покачала головой, и слезы брызнули с ресниц. — Женщина. Ирина Вольфовна. — Анна сглотнула ком, стоявший в горле. — Она сказала... что знает, где я. Что у нее есть друзья в полиции, и она все выяснила. Сказала, что я не должна думать, что могу от них убежать. Что я должна вернуться. Что я... их вещь. Их потерянная вещь.
Последние слова сорвались с рыданием, горловым, разрывающимся. Она разрыдалась, ее тело согнулось в судороге отчаяния. Александр подошел, обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как это худенькое, хрупкое тело бьется в конвульсиях страха, как сотрясается каждый его мускул. Он гладил ее по волосам, шепча бессвязные слова утешения, а сам его мозг лихорадочно, с бешеной скоростью, соображал, анализировал, искал лазейки в кошмаре.
"Как? Как они узнали номер? Значит ли это, что они уже здесь, дышат нам в спину? Или это лишь ядовитая приманка, тонкий, расчетливый блеф?"
— Она сказала... — всхлипнула Анна, уткнувшись лицом в его грудь, — что если я не вернусь добровольно, они приедут и заберут меня сами. Что я опозорю санаторий скандалом. Что всем будет хуже. Что тебя... уволят с работы...
Александр аккуратно, но твердо отвел ее, взял за подбородок и заставил посмотреть в глаза.
В свои слова поддержки он вложил всю силу, всю решимость, какую только смог собрать:
— Слушай меня внимательно, Анна. Это блеф. Чистой воды обман. Они не знают, где ты. Они только пугают. Они получили твой номер телефона, возможно, через того же продажного участкового, которому я звонил, думая, что ищу помощь. Но они не здесь. Они там, в своем грязном болоте, и тянут к тебе щупальца издалека. Понимаешь? Если бы они знали — они бы уже были здесь. Молча.
Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых жила дикая, отчаянная надежда, борющаяся с всепоглощающим страхом.
— Ты уверен?
— Абсолютно, — солгал он, не моргнув глазом. Врал так убедительно, как никогда в жизни. Врал, потому что правда была непереносима. — Но мы примем меры. Сейчас же. Прямо сейчас.
ОРогозин взял у нее из рук телефон, этот крошечный источник угрозы. Его пластик был теплым от ее ладони. Он вскрыл корпус, извлек сим-карту — маленький кусочек пластика, ставший проводником кошмара. И, не колеблясь, сломал ее пополам с сухим, окончательным щелчком.
— Зачем?! — выдохнула она.
— Чтобы больше никто и никогда не мог до тебя дотянуться через эфир. Я куплю новую, на мое имя. Отныне я буду твоим щитом. И единственным связным с внешним миром. Только я. Согласна?
Молодая женщина медленно кивнула. В этом кивке была не покорность, а выбор. Доверие, выкованное в огне.
— Хорошо.
— Второе. Мы уезжаем отсюда. Сегодня. Сейчас.
— Куда?
— Я не знаю. И в этом — наша сила. В другой отель. В другое место, где нас не ждут. Мы просто соберем вещи и исчезнем. На денек-другой. Для перестраховки. Чтобы сбить их с толку, если у них и есть хоть какой-то след.
Он видел, как ей страшно. Как она внутренне сжимается от мысли о новом бегстве. Но в ее глазах, поверх страха, читалось доверие. Полное, безоговорочное, слепое. Оно обжигало сильнее любого страха.
— Я сделаю все, что ты скажешь, Александр.
Ее тихие слова обожгли его дотла. В них была такая нагая, детская беззащитность и такая титаническая вера, что он готов был рушить стены, разрывать паутину, идти против всего мира. В этот миг он ощутил яростное, первобытное желание — стать для нее крепостью, мечом и щитом.
Через час они уже сидели в арендованной машине, мчащейся по извилистой прибрежной дороге. Анна, прижавшись к стеклу, смотрела на мелькающие кипарисы — темные, строгие стрелы, уходящие в безмятежное небо. Она была тихой и послушной, как очень уставший, очень испуганный ребенок, доверивший руку взрослому.
— Прости, что испортил тебе отдых, — прорычал Саша сквозь шум мотора и ветра, глядя на убегающую вперед ленту асфальта.
— Ты не испортил, — ее голос был чуть слышен. — Ты защищаешь меня. Я... я никогда не чувствовала, чтобы кто-то так... так по-настоящему обо мне заботился. Как о человеке. А не о вещи.