Он посмотрел на нее, оторвав взгляд от дороги всего на секунду. Солнце, пробиваясь сквозь ветровое стекло, освещало ее профиль — чистую линию щеки, ресниц, губ. И в этот ослепительный миг он понял. Окончательно. Бесповоротно. Без возможности отступления. Это было больше, чем жалость. Больше, чем профессиональный долг или рыцарский порыв одинокого мужчины. Он любил эту девушку. Любил ее страх, ее тихую, несломленную силу, это дарованное ему безграничное доверие. Любил все в ней. И этот огонь сжег последние сомнения.
— Все будет хорошо, Анна, — тихо, но с такой железной плотностью в голосе, что слова казались высеченными в камне, сказал он. — Я обещаю тебе.
И впервые за долгие, циничные годы он почувствовал это всем нутром. Его обещание — не просто слова для утешения. Это была клятва. И он ее исполнит пусть даже ценой жизни
Дорога убегала вперед, в неизвестность, а он продолжал любоваться спутницей, мотыльком ворвавшейся в его жизнь. Пусть даже само пламя она принесла за собой. Он постарается ее зажщитить от этого пугающего всепоглощающего огня.
ГЛАВА 10
Машина мчалась по извилистому прибрежному шоссе, словно пытаясь ускользнуть от самой себя, от тени, что незримо висела за спиной.
Анна прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как знакомый, ставший за несколько дней почти родным пейзаж, растворяется, сменяясь чем-то незнакомым и обещающим светлое будущее. Белые, нарядные виллы, похожие на сахарные кубики, остались позади, уступив место серебристо-зеленым оливковым рощам, где свет играл на листьях, а затем дорога вплотную подвела их к скалистым обрывам, суровым и величественным. Внизу, далеко-далеко, лежала бескрайняя бирюзовая гладь, равнодушная и вечная.
— Куда мы едем? — тихо спросила Анна, не отрываясь от окна, будто боясь спугнуть хрупкое ощущение движения, побега.
— Я сам не знаю, — честно, с облегчением признался Александр. Эти слова стали их новой свободой. — Просто едем. Пока не найдем место, которое понравится. Пока не скажем «стоп». — не переживай за расходы. Деньги у меня есть.
Повинуясь внезапному порыву, он резко свернул с гладкого асфальта главной дороги на узкую, пыльную грунтовку, которая змейкой спускалась вниз, к маленькой, почти забытой бухте, спрятавшейся меж скал. Машина подпрыгивала на ухабах, поднимая облако рыжей пыли. И вдруг, за поворотом, пыльная тропинка вывела их к старому, но поразительно ухоженному двухэтажному дому с выцветшими до цвета неба ставнями. На ветру, с тихим скрипом, раскачивалась деревянная табличка с одним-единственным, самым прекрасным словом на свете: «Свободно».
— Здесь? — молодая женщина с сомнением посмотрела на дом, такой непохожий на блестящий отель, такой настоящий.
— Здесь, — решительно сообщил Александр. Голос его звучал твердо. — Никаких санаториев, никаких регистраций, никаких посторонних глаз. Только мы, скалы и море. Абсолютно никто.
Хозяйка, пожилая миловидная женщина с лицом, испещренным морщинами, как карта долгой и интересной жизни, встретила их без лишних слов. Она лишь кивнула, оценивающе взглянула на пару и молча проводила их по прохладной каменной лестнице на второй этаж. Комната, в которую она их ввела, была просторной и аскетичной: грубоватые каменные стены, массивный деревянный стол, кровать с белоснежным бельем. Но главным был балкон — точнее, продолжение комнаты прямо над самой водой. Штормовое стекло отгораживало его от мира. Воздух здесь был особенным — густая смесь запахов морской соли, ночного жасмина, пыли на старых балках и теплого дерева.
— Здесь безопасно, — сообщил Александр, ставя чемоданы с глухим стуком по полу. Звук был камертоном нового этапа. — Абсолютно никто. Никто не знает, никто не найдет.
Анна, словно во сне, медленно прошлась по комнате. Ее пальцы скользнули по шершавой поверхности каменной стены, коснулись стола, на котором остались следы от стаканов. Она вышла на балкон и замерла. Прямо внизу, в двух шагах от перил, темная вода плескалась, накатывая на крупную, отполированную веками гальку с глухим, мерным рокотом. Этот шум прибоя был теперь единственным звуком во вселенной — монотонным, гипнотическим, сметающим все тревоги.
— Красиво, — выдохнула молодая женщина, и в этом шепоте было больше благоговения, чем страха. — Как будто мы уплыли на край света. В другой мир.
Они распаковали вещи в почти ритуальном молчании. И в этой тишине неловкость нарастала, становилась почти осязаемой. Они были здесь одни. Совсем одни. Тайна, опасность и это внезапное уединение создали в воздухе густой, напряженный туман, сквозь который они смотрели друг на друга новыми глазами.
— Я могу... я могу спать на диване, — наконец нарушил тишину Александр, указывая на старомодный, но крепкий кожаный диван в углу. Его голос прозвучал неожиданно громко.
— Не стоит, — быстро, почти перебивая, сказала Анна. Она покраснела, но подняла на него взгляд. — Кровать... она большая. Мы же... мы ведь взрослые люди.
Она произнесла это с такой трогательной, наивной серьезностью, будто эти слова были волшебным заклинанием, снимающим всякие сомнения. Александр с трудом сдержал улыбку, теплую и нежную. Да, взрослые. Запутавшиеся, испуганные, но взрослые — в самом сердце хрупкой, почти детской сказки, которую они сами для себя писали.
Вечером они сидели на том самом балконе, за скромным столом. Ужин был таким же простым и настоящим: грубый хлеб с хрустящей корочкой, соленый сыр, маслянистые оливки — все это им щедро дала хозяйка. Вино в глиняном кувшине было терпким, темным и холодным.
— Знаешь, я не помню, чтобы была так... по-настоящему счастлива, — вдруг сказала Анна, отводя взгляд от тарелки к черному, усыпанному алмазами небу. — Это странно? Бояться до дрожи, плакать от беспомощности, бежать в никуда... и при этом где-то здесь, глубоко внутри, чувствовать этот тихий, странный восторг? Это счастье?
— Нет, — ответил Александр, и его голос слился с рокотом волн. — Это не странно. Это значит, что ты, наконец, чувствуешь себя свободной. По-настоящему. Даже несмотря на неизвестность. Свободной выбирать, чувствовать... быть.
Она посмотрела на него, и в скупом свете одинокой лампы и щедром сиянии луны ее глаза казались бездонными, как само море внизу.
— Я чувствую себя собой, — прошептала она. — Не той Анной, которая всего боится, не той, кем меня хотели видеть... а просто собой. Настоящей. И это... это происходит только рядом с тобой.
У мужчины перехватило дыхание. Сердце заколотилось с такой силой, что он был уверен — его стук заглушает даже вечный гул прибоя. Он медленно, давая ей время отодвинуться, протянул руку через стол. Его ладонь накрыла ее маленькую, холодную руку. Анна не дрогнула, не отняла свою ладонь. Наоборот — ее пальцы, сначала холодные и неуверенные, постепенно согрелись под его прикосновением и слабо, почти несмело ответили на легкое давление.
Так они и сидели, не двигаясь, связанные этим простым, немым договором. Их руки лежали на столе, как отдельное, живое существо. Все страхи, все голоса из прошлого, все угрозы остались там, в другом, ненастоящем мире, за горами и поворотами. Здесь же, в этой маленькой бухте на краю земли, существовали только они двое. Море, дышавшее в такт их сердцам. И тишина, которая говорила между ними громче, яснее и честнее любых слов, которые они когда-либо произносили.