— Я никуда не денусь, слышишь? — сказал он, и в его голосе прозвенела клятва, которую он давал не только ей, но и себе, и всему мирозданию. — Никуда и никогда.
Они встали, и обычный день потек совершенно по-новому, наполнившись иным, сакральным смыслом. Каждое привычное действие, еще вчера бывшее автоматическим, сегодня превратилось в маленький ритуал близости. Приготовить нехитрый завтрак — яичницу с помидорами и поджаренный на сковороде хлеб — стало совместным танцем. Он нарезал овощи, она стояла у плиты, и их руки то и дело соприкасались, вызывая электрические искры. Помыть посуду было не обязанностью, а игрой: он намыливал тарелки, она ополаскивала их под струей воды, и они смеялись над пеной, летящей в разные стороны. Пройтись босиком по кромке прибоя, чувствуя, как мокрый песок уходит из-под пальцев, стало для них важнее любого светского раута. Они слушали крики чаек, находили обкатанные морем цветные стеклышки и дарили их друг другу, словно драгоценные камни. Они были парой, и это осознание пьянило сильнее вина. Они ловили взгляды друг друга — быстрые, украдкой, и тут же смущенно отводили глаза, словно подростки. Перебрасывались ничего не значащими, но полными тайного смысла шутками и смеялись так звонко и открыто, что их смех, казалось, разносился по всему побережью. Все те незримые преграды, та мучительная скованность и страх быть непонятыми, что сковывали их в городе, в больнице, в мире, полном условностей, исчезли, растворились в соленом морском воздухе.
День догорал, окрашивая небо в фиолетово-оранжевые тона. Вечер опустился на берег прохладой, заставив их надеть свитера. Они сидели у костра, который Александр с мужской гордостью разжег на крупных, плоских камнях. Пламя с тихим треском пожирало сухие ветки, отбрасывая на их лица пляшущие, золотистые отсветы. Искры, словно маленькие светлячки, взмывали вверх и гасли в сгущающихся сумерках. В воздухе пахло дымом, солью и свободой. Именно в этот момент, среди первобытной красоты стихий — огня, воды и неба, — Анна, которая до этого сидела, задумчиво глядя на пламя, вдруг заговорила, делясь тем, что долго зрело в ее душе:
— Знаешь, я много думала сегодня... и вчера тоже. Я хочу попробовать, — она сделала паузу, и ее голос прозвучал глухо и серьезно, — вспомнить.
Александр, сидевший рядом и "кормивший" огонь тонкими прутиками, мгновенно почувствовал, как внутри все похолодело. Его пальцы сжали деревяшку так, что она треснула. Он поднял на нее настороженный, почти испуганный взгляд.
— Зачем? Куда торопиться? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но предательская хрипотца выдала его волнение. — Разве сейчас, сию минуту, нам не хорошо вместе? Разве нам чего-то не хватает?
— Хорошо, — она кивнула, и в этом кивке была абсолютная честность. В ее глазах, в которых плясали огненные блики, он увидел твердую, хотя и печальную решимость. — Лучше некуда. Мне так хорошо, как никогда не было... наверное. Но, милый, я должна знать. Пойми, я не могу строить будущее, каким бы прекрасным оно ни казалось, не зная своего собственного прошлого. Это как дом на песке. Даже если оно было ужасным, темным и пугающим. Я должна встретиться с ним лицом к лицу. Чтобы понять, кто я. Чтобы победить тех призраков, что прячутся в тени. Следует разобраться с проблемами, ведь от них нельзя убегать вечно, они все равно догонят. А они... они точно были. Я чувствую это интуитивно, где-то глубоко внутри.
Александр смотрел, как в ее строгом, серьезном взгляде отражается пламя, и с тоской, пронзившей его, как нож, понимал — Анна права. Абсолютно, стопроцентно права. Их бегство от реальности, этот добровольный плен в раю, не может длиться вечно. Рано или поздно прилив смоет их замок из песка.
— Хорошо, пусть будет так, как ты решишь, — он кивнул, чувствуя, как тяжелеет на сердце. — Но не сейчас. Прошу тебя. Давай еще немного, еще хоть несколько дней просто побудем здесь. Только вдвоем. Без прошлого, которое тяготит, и без будущего, которое пугает неизвестностью. Вне времени и пространства, вдалеке от всех бед и проблем, которые остались там, за горизонтом. Просто ты и я, безымянный момент настоящего.
— Ладно, — она мягко кивнула, соглашаясь с ним, и в этом согласии было столько же мудрости, сколько и понимания. — Еще немного. Еще чуть-чуть нашей безмятежности.
Молодая женщина придвинулась ближе и прижалась к его плечу, ища не защиты даже, а единения. Они сидели так, тесно сплетясь, глядя на танец огня, рождающегося из ничего и уходящего в никуда. Александр чувствовал, как с каждым ударом сердца внутри него нарастает глухая, беспросветная тревога, заполняя все существо свинцовой тяжестью. Он до ужаса, до дрожи в коленях боялся того дня и, возможно, часа, когда в ее глазах вспыхнет боль узнавания. Дня, когда она вспомнит все. Вспомнит Сергея — своего мучителя, наглого и властного. Вспомнит те унижения, которыми он ее душил. возможно, годами, вспомнит липкий, животный страх, заставлявший ее вздрагивать от каждого резкого звука. Он боялся, что, обретя память, Анна с ее нежной душой неизбежно потеряет то чувство безопасности, покоя и, главное, себя, которое нашла с ним. Он боялся, что ее любовь к нему была лишь плодом амнезии, зависимостью потерянного ребенка, и что, став взрослой и все вспомнив, она уйдет, бросив его на этом пустом берегу наедине с его чувством вины и беспомощности.
Но отступать было некуда. Он сам, добровольно, пусть и не до конца осознавая последствия, взял на себя ответственность за это невинное создание, выхватив ее из лап смерти и равнодушия. И теперь его мужской, человеческий долг был в том, чтобы пройти с ней этот путь до самого конца, каким бы горьким и болезненным этот конец ни оказался. Это был его крест и его искупление.
— Знаешь, о чем я часто думаю? — тихо спросила молодая женщина, ее голос прозвучал приглушенно, прерывая его тяжелые, как могильные плиты, мысли.
— О чем же, свет мой? — отозвался он, гладя ее по волосам.
— О том, как мне невероятно повезло. Что из сотен, тысяч машин, что проезжают по тем улицам, та машина сбила именно меня. И что моим лечащим врачом, человеком, который вытащил меня из тьмы, оказался именно ты.
Алекс вздрогнул всем телом так, будто его ударило током. Эти слова, сказанные так просто и искренне, были одновременно и самым страшным проклятием, и самой прекрасной музыкой, что он когда-либо слышал.
— Не говори так. Никогда больше не говори подобных вещей, Анна, — его голос прозвучал резче, чем он хотел. В нем слышалась почти мольба, смешанная с отчаянием из-за сложившейся ситуации. Она ведь чудом выжила.
— Почему? — молодая женщина подняла на него удивленные, широко распахнутые глаза. — Ведь это правда.
— Потому что я никогда не смогу принять это. Я не хочу, не желаю, чтобы мое выстраданное, эгоистичное счастье было куплено такой чудовищной ценой. Ценой твоей боли, твоей сломанной судьбы, ценой твоего забытья. Это сделка с совестью, на которую я не могу пойти.
Молодая женщина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В ее глазах промелькнуло сначала удивление, непонимание его терзаний, а потом их залила волна такой чистой, всепрощающей нежности, что у него сдавило горло.
— Ты очень странный человек, Александр, — прошептала она, и ее пальцы легко, как крылья бабочки, коснулись его колючей щеки. — И... несмотря на эту твою странность, ты самый лучший. Самый лучший из всех, кто могбы мне встретиться.
Анна подалась вперед и поцеловала его. Это был не тот страстный, жадный поцелуй, что даровал возбуждение прошлой ночью. В этом поцелуе, нежном и солоноватом от морского воздуха, он почувствовал всю бездну ее благодарности, всю глубину теплоты и нерастраченной любви, на которую была способна ее израненная, но исцеляющаяся душа. И в этот самый момент Александр понял с предельной ясностью, которая его испугала до холодного пота, что она уже не та испуганная, забитая девушка с потухшим взором, которую он когда-то встретил на больничной койке. Она адаптировалась, мужала, обретала стержень прямо на его глазах, с пугающей скоростью. Она становилась сильной. Или она была ею?
Ему было очень интересно, какой была Анна до... аварии. И в тоже время опасливо.
Ее сила пугала его больше всего. Ведь память рано или поздно к ней вернется. Плотину обязательно прорвет, и прошлое накроет ее с головой. Кто проснется тогда рядом с ним? Останется ли она тем же светлым, белокурым ангелом, подарившим ему эту передышку в раю? Или же, освободившись от чар амнезии, она превратится в холодную, всезнающую женщину, которая посмотрит на него с укором и горечью, считая его не спасителем, а тюремщиком, пленившим ее беспамятство? Этого ответа он боялся больше всего на свете. И ночь, казалось, только начиналась... А потом утро... которое принесет нечто новое. Хорошее или плохое? Пока он этого не знал...