Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Его рука заметно дрожала. Он обернулся к Насте, которая смотрела на него с широко раскрытыми от изумления глазами.
– Саш, а ты не перегибаешь палку? – тихо спросила она. – Гражданский муж… он имеет определенные права. Может, мы зря…
– Имеет право на что? – резко, почти взрываясь, спросил Александр. – На то, чтобы назвать лежащую в реанимации женщину с переломанными ребрами «отдыхающей»? На то, чтобы смеяться над смертью собственного ребенка? Ты видела ее лицо, когда та ведьма ушла? Это было лицо загнанного в угол животного. Я не отдам ее им. Пока не разберусь, что здесь происходит. Во всем.
– А что ты, в сущности, можешь сделать? – мягко, но настойчиво напомнила ему Настя. – Ты всего лишь ее хирург. Твоя работа – зашить, вылечить и выписать. Все.
– Я человек, в конце концов! – вспылил он, но тут же осекся, понимая правду ее слов. Он и правда был всего лишь хирургом. Его полномочия и его миссия заканчивались на пороге этой больницы. За этим порогом начинался чужой, враждебный мир, где правили Сергеи и Ирины Вольфовны.
Не в силах усидеть на месте, доктор вышел в коридор. Ему нужен был глоток свежего воздуха, нужно было успокоиться. Пройдя мимо палаты Анны, он на мгновение замедлил шаг и мельком заглянул внутрь через приоткрытую дверь. Она лежала на боку, отвернувшись к стене, и по мелкому, едва заметному вздрагиванию ее плеч он понял – она плачет. Тихо, в подушку, чтобы никто не услышал.
Что-то острое и щемящее, горячее и безжалостное кольнуло его в груди, ниже сердца. Он вспомнил, как несколько дней назад, еще в реанимации, она на секунду пришла в себя после наркоза. Ее взгляд, мутный от лекарств, но на удивление чистый и абсолютно пустой, блуждал по потолку, а потом нашел его. И он, за годы работы привыкший видеть в глазах пациентов боль, страх, отчаяние и надежду, увидел там лишь бездонную, детскую растерянность. Как у новорожденного, попавшего в чуждый и пугающий мир.
«Спасение жизни и красоты бесценно».
Свои же слова, сказанные Насте с такой уверенностью, прозвучали сейчас в его голове слабым и лицемерным оправданием. А спасение души? Спасение будущего? Кто дал ему, Александру Рогозину, право на это? Никто. Но разве нужно право, чтобы протянуть руку тонущему человеку?
Он зашел в палату так тихо, что молодая женщина не сразу его услышала. Он постоял секунду, глядя на ее ссутулившуюся спину, на золотистые волосы, растрепавшиеся на подушке.
– Анна? – тихо, чтобы не напугать, позвал он.
Она вздрогнула и медленно обернулась. Ее лицо было залито слезами, глаза опухли и покраснели, в них стоял такой ужас, что ему снова захотелось найти того Сергея и сделать с ним что-нибудь нехорошее.
– Я... я не помню его, – прошептала она, снова сжимая в тонких пальцах край простыни. Ее голос был хриплым от слез. – Этого Сергея. И ту женщину. Ничего. Но мне так страшно, доктор. Так страшно, что меня сейчас придут и заберут... неизвестно куда. В какой-то чужой дом. К каким-то чужим, злым людям. Я не хочу туда. Я не хочу к ним. Я лучше останусь здесь.
Она посмотрела на него, и в ее взгляде была такая вселенская, детская беззащитность и полное, абсолютное доверие к нему, как к единственному якорю в бушующем море, что Александр почувствовал – все, точка невозврата пройдена. Сопротивляться было бесполезно.
– Вас никто никуда не заберет, – произнес он твердо и четко, садясь на стул рядом с ее койкой. Он не гладил ее по руке, не пытался утешить, он просто смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свои слова всю силу своей воли. – Пока вы здесь, в этой больнице, вы находитесь под моей защитой. Я вам это обещаю. Никто не сможет забрать вас против вашей воли.
Пациентка смотрела на него с немым вопросом, словно проверяя, можно ли верить этому спасительному островку безопасности. Ее взгляд скользнул по его лицу, по его твердому, решительному подбородку, по глазам, в которых не было лжи. И она нашла то, что искала. Она медленно, будто с огромным трудом, кивнула.
– Хорошо, – выдохнула она.
Одно-единственное, простое слово. Но в нем было столько обретенного спокойствия и безграничного доверия, что у Александра перехватило дыхание. Он смотрел на эту хрупкую девушку, сломанную сначала машиной, а теперь, он в этом не сомневался, – людьми, которые называли себя ее близкими, и осознавал с приступом почти физического ужаса и странного, щемящего восторга: он уже не может просто быть ее врачом. Он ввязался в чужую войну. Он принял чью-то сторону. И обратного пути для него больше не существовало.