Это отныне и станет моей стратегией. Я добавлю голосу жалобных ноток, и, с трудом сдерживая слезы, спрошу, что со мной будет. Это не сложно! В последнее время я часто плачу. Жаль, он не сможет увидеть моих глаз. Иначе бы точно проникся. Хотя, кого я обманываю? Разжалобить его все равно, что выпросить помилование у палача. Вероятно, он только ухмыльнется и еще туже затянет веревки.
Веревки… Я не могу больше терпеть эту невыносимую пытку. Я чувствую себя, как инвалид, прикованный к кровати. Каждый день за ритуалом пробуждения и тяжелого возвращения в реальность следует очередная попытка распутать веревки. Я долго и терпеливо ощупываю щиколотки, обвязанные в несколько слоев, пытаясь найти еще один узел. Но не проходит и пяти минут, как ноги начинает сводить судорога. Я превозмогаю боль, но каждый раз она побеждает и все начинается снова. В последний раз судорога так сильно скрутила мои несчастные конечности, что еще долго отзывалась стреляющей болью где-то в районе бедра.
Однажды, много лет назад, мне «посчастливилось» побывать в гостях своей школьной подруги. Она избегала говорить об отце, из скудных обрывков ее случайных откровений я знала лишь то, что пять лет он лежал прикованным к постели. Мне было неловко выспрашивать подробности недуга, который лишил вполне молодого и здорового мужчину возможности жить полноценной жизнью. Но любопытство, свойственное особам моего возраста, толкнуло меня на весьма сомнительный поступок.
- Привет, па! – громко прокричала Настя куда-то в глубину спальни.
Там, за тяжелой шторой было скрыто непредназначенное для посторонних глаз. Подруга плотно зашторила дверной проем и ушла на кухню готовить чай. Тем временем я, бесшумно ступая по простенькому ковру, пошла навстречу неизвестному.
Приоткрыв занавеску, я просунула голову в темноту. Возле стены за ширмой, в облаке теплого света стояла кровать. Стараясь не шуметь, я, подобно мотыльку, пошла на свет. Дошла до ширмы и застыла в нерешительности. Из-за перегородки не доносилось ни звука. И мне показалось, что кто-то незнакомый за ней тоже притаился и ждет, пока я себя обнаружу. От ощущения опасности по коже побежали мурашки. Подталкиваемая любопытством, я решилась и выглянула.
На кровати, под серым покрывалом, лежало тело. С трудом можно было различить в нем мужчину. Казалось, что из кабинета биологии стащили и спрятали под одеялом скелет. Перекошенное гримасой лицо не выражало абсолютно никаких чувств. Поверх одеяла, ладонью вниз, лежала рука. Она как будто существовала отдельно, не принадлежала этому искалеченному болезнью телу. Она жила! Пальцы ее непрерывно шевелились, подрагивали, исполняя какой-то загадочный танец.
Я стояла, зачарованно глядя на ладонь, когда пальцы вдруг сжались в кулак. Я машинально взглянула в лицо мужчине. Огромные, темные глаза смотрели прямо на меня. Не в силах оторваться, я стояла, как пойманный с поличным вор. Его веки, вторя движениям кисти, подергивались. Но зрачки оставались неподвижными. Они неотрывно смотрели на меня. Его глаза принадлежали другому человеку. Мне вдруг живо представился высокий худощавый брюнет, красивый и статный. Словно пленник, запертый в этом теле, он молил пощадить его, отпустить на волю. И мне вдруг так захотелось помочь! Но я не знала, как…
- Аня! – вывел меня из забытья голос Насти. Кажется, в тот момент я покраснела от макушки до самых пяток. Поспешно развернулась, выскочила из комнаты и побежала на кухню, миновав застывшую в дверях подругу.
- Насть, прости, - неловко извинялась я, пытаясь найти оправдание своему нелепому и неуместному поведению. Другого оправдания, кроме праздного любопытства, не находилось.
- Да ладно, - неожиданно просто махнула рукой подруга и вытащила из ящика коробку с сигаретами. Я, старательно прятавшая от теть Тони раздобытую папиросу, во все глаза уставилась на Настю. Она же, не обращая внимания, зажгла сигарету и упоенно затянулась.
- Я хотела, чтобы ты увидела, - продолжила она, - проще раз увидеть, чем сто раз услышать. Теперь поняла?
Настя вопросительно вскинула брови, и я испуганно закивала.
- А…, - проблеяла я, - как это… что с ним?
Настя тяжело вздохнула. В тот момент от легкомысленной и смешливой девчонки, которую я знала, не осталось и следа.