Вадим пропустил мимо ушей мой сарказм.
- Что случилось после разговора? – он смотрел на меня в упор, ожидая ответа, наблюдая за игрой эмоций на моем лице. Я набрала в легкие воздуха и принялась по слогам озвучивать свою версию. Я тоже репетировала ее, для полиции. Много раз. Так много, что и сама начала верить в ее правдивость. А ведь и в самом деле, выглядело правдоподобно! Мол, кто-то напал на нас. Я не помню их лица, помню лишь, что их было несколько. Меня оглушили ударом сзади, я, кажется, отключилась. Помню, как очнулась на земле рядом с машиной. Ани уже не было! Я запаниковала, не знала, что делать, кому звонить! Ведь не тебя же звать на помощь?
Вадим не стал уточнять детали, спорить. Он не сводил глаз с бутерброда на тарелке. Как будто хотел сдвинуть его с места одной лишь силой мысли. А потом поднял голову и поймал мой взгляд.
- Рита, зачем? – коротко произнес Вадим.
Быть может, расскажи я правду в тот момент… Но я испугалась, не смогла уговорить себя быть честной. Даже с ним! Он смотрел на меня обезоруживающе долго, так смотрят на детей родители за секунду до признания вины. Я была виновата, я это знала. И он знал! И мои глаза были неспособны это скрыть. Перед ним я была как на ладони, все мои эмоции, все чувства были наизнанку.
Не в силах терпеть эту пытку, я опустила взгляд и по щекам покатились слезы. Он встал и вышел прочь. А я не плакала, нет! Я молча слушала тишину, что вдруг с оглушительной силой нахлынула на меня, ударной волной сбив с ног, скомкав мысли и оставив только пустоту внутри. Я горевала, как тот самый Иван Царевич из сказки, что сжег лягушачью шкурку, в надежде, что отныне с ним рядом всегда будет принцесса. Но чуда не случилось!
Вадим первым подал на развод. Он прислал мне с курьером документы. С того самого дня мы больше не разговаривали. Хотя он приходил, забирал на выходные Зойку, в ее присутствии сухо здоровался со мной, а, когда дочь отворачивалась, демонстративно меня игнорировал. Однажды, когда он в очередной раз приехал к Зое, я остановила его у двери, схватила за рукав, не давая уйти. Он сделал над собой усилие и обернулся. Я застыла как вкопанная. Слишком много слов вертелось на языке, слишком много не озвученных мыслей.
- Прости! – крикнула я ему вслед. Это короткое «прости» получилось таким всеобъемлющим, надрывным и молящим. Вадим встал ко мне боком. И, глядя куда-то в сторону, словно там, за стеной был невидимый мне собеседник, произнес:
- Проси прощения у Ани. Только благодаря ей дело не получило ход. Иначе, все могло бы закончиться гораздо хуже.
Я проглотила обиду, затолкала поглубже свои чувства, и закрыла за ним двери.
Зойка в силу возраста не слишком вдавалась в подробности, принимая на веру нашу «правду» о том, что папе по работе нужно пожить отдельно. А вот Нина не простила. Она избегала встреч с Вадимом, наказывая его своим молчанием. Возможно, моим материнским долгом было объясниться с дочерью. Сказать ей о том, что отец не виноват, что так бывает. Что это между нами, а для него она по-прежнему, любимая дочь. Что там еще говорят в подобных ситуациях? Но я не спешила. Из эгоистических побуждений я медлила. Боясь потерять ее, боясь нарушить ту связь, что стала еще крепче с момента разлуки с ее отцом. Боясь лишиться привилегий пострадавшей стороны. Стремясь удержать ее рядом. Хотя бы еще немного!
Я была благодарна дочери, по крайней мере, у нее хватало духа открыто выражать свои чувства. У меня же… Даже сейчас я все еще люблю его. Кажется, я просто физически неспособна его ненавидеть.
- Ты знаешь, кто такой невротик? – спросила как-то Ленка. Подруга всерьез была озабочена моим состоянием и как могла, пыталась помочь.
Я в ответ только закатила глаза, предвкушая очередную лекцию на тему «мы сами творцы своего счастья».
- Это человек, который любит ковырять свои раны. Когда они начинают заживать, ему становится скучно, и он снова режет себя, и снова ковыряет.
Я поморщилась. Ленка была мастером словесных метафор. Ей казалось, чем ярче и образнее сравнение она придумает, тем быстрее до меня дойдет смысл ее слов. Но я и так все понимала. Только сделать ничего не могла.
- Ты упиваешься своим страданием! – продолжала подруга. – Ты должна отпустить все, пережить, выплакать и отпустить. Нельзя же всю жизнь вот так барахтаться в корыте с говном.
- Ох, Лен! Не за столом же! – я выронила виноградину, понимая, что аппетиту пришел конец.
- А где? Пойдем, поговорим в туалете. Там более подходящая обстановка?
Мы сидели в баре, куда Ленка заманила меня в расчете на откровенный разговор. Но даже три порции мартини не развязали мне язык. Подруга, как и все вокруг, считала мою депрессию последствием развода. И пыталась внушить мне мысль, что Вадим не стоит моих слез.