Обида клокотала во мне в унисон со злостью. А на фоне всего этого восстания крепким ростком пробиралось счастье. Это что же, я папа? Охренеть, как это круто!
Я ПАПА! ПАПА Я! ПА-А-А-АПА!
— Глеб, тебе плохо? Воды? Будешь?
Глава 4 Глеб
— Твое самочувствие — это тоже ретроградный Меркурий?
Вскинув бровки, малышка поставила передо мной бутылочку с водой и уставилась в книгу. Скованными движениями я открутил крышку, которая тут же улетела под стол. Так, что она там сказала:
«Я ее укачивала час».
Это самое «ее» могло быть и малюткой, и крохой, и еще хрен знает чем. Но что-то подсказывало мне, что Света имела ввиду пол ребенка.
Её! Её, Рыжий! У тебя дочь! Дочь, которую ты так хотел!
Не веря своим глазам, я сидел напротив Светы, попивал водичку и ждал, когда в ней проснется совесть. Но ее зрачки продолжали бегать по строчкам, а до меня этой засранке не было никакого дела!
— Так и что, Глеб? Что помешало приехать вчера вечером? Видимо, рандеву с Юлией? Прощальный трах с секретаршей? Это сорвало твои планы?
И все-таки это ревность, пусть не отмазывается!
— Я не понимаю, ты сейчас серьезно? Света, а ты уверена, что нам больше поговорить с тобой не о чем?
— Ты прав, — она решительно отложила книгу и вздохнула так, словно ей было очень тяжко. — Надо с этим покончить. Раз и навсегда.
Я поднялся с мягкого диванчика, обшитого кожей, и подошел ближе. Я хотел увидеть младенца. Я жаждал посмотреть на свою дочь!
— Это мальчик или девочка? — все же спросил я, глядя на крохотный носик и пухлые губки.
— Василиса, — промурлыкала Света. — Ва-асечка…
— Девочка... — улыбнулся я во все зубы до трещин в уголках рта. — Глаза у нее какие необычные.
— Да. У многих детей при рождении они синие-синие, а потом меняются. Я раньше этого не знала. Видимо, ты тоже, — хихикнула Света. — Рыжий, у тебя такое лицо…
— Как интересно, — почесал свою рыжую «тыковку» я, не прекращая глядеть на крохотное продолжение себя.
— Это точно. Но, может быть, мы все-таки подойдем к делу, Глеб?
— А что, есть еще что-то? — я взглянул на нее мельком. Кажется, сделал это очень заторможенно. Да я собраться не мог! Руки не двигались, ноги подрагивали, язык онемел.
Н-да… малышка преподнесла мне сюрприз!
— Например, твоя подпись.
Да что же это такое-то?!
— Обойдешься! — несвязно произнес я.
Опять она за свое! Тут человек от счастья помирает, а ей лишь бы подпись содрать!
Я не мог оторвать взгляд от спящего миленького комочка. Это были такие непередаваемые ощущения, что я готов был прыгать по саду как сумасшедший, если бы пошевелиться мог! Да я бы сейчас вместе с Яном трезвый скакал на батуте и мне было бы на всех и все насрать! В таком состоянии у человека ни комплексов, ни стыда нет!
Мне казалось, что все гормоны счастья и радости выползли из своих убежищ, и заполнили меня своим бесчисленным множеством. Это было невероятно! Словно у меня выросли крылья разом во всех местах!
Я хотел потрогать Васю, обнять, прижать к себе эту кроху. Я слышал, что младенцы приятно пахнут — молоком, мамой и чем-то сладеньким. И я так хотел это проверить, прочувствовать! А еще, посмотреть, что это за темечко такое загадочное, которое не заживает долгое время и мягкое-мягкое… Мне Ян про него много рассказывал.
Блин! Я за минуту превратился в сумасшедшего, который хотел оберегать это чудо в коляске от всех невзгод нашего мира!
Вася, Василиса — маленькая моя принцесса. Я сверну горы, лишь бы ты была счастлива!
У меня дочь!
Моя рука сама потянулась к розовой пухленькой щечке.
— Глеб, что ты делаешь? Если разбудишь, я угроблю тебя! — тихо прошипела Света. — Прямо здесь тебя закопаю! Будешь удобрением для моих пионов!
— Хочу потрогать. О, она такая теплая!
— Тш-ш... Еще бы, мне бы такой кокон! Я бы сама в нем спала как сурок и нежилась в этой «плюшке». Мягко, тепло, уютно — а что еще надо?
Я провел пальцем по носику-кнопке и обратил внимание на брови… Темные. Редкие. Брови.
Так, я не понял… Что за?
— А волосы тоже меняются? Как и глаза?
— Эм-м, нет. Вроде бы, нет. Я не знаю, честно говоря.
— Хм...
Я перевел взгляд на Свету. Ее брови были светлые, но она их немного подкрашивала. Мои брови были в тон волосам на всем теле — я на все сто процентов был рыжим из рыжих. А тут, темные как смоль бровки!
Я чуть отодвинул чепчик и увидел практически черные волосенки. ЧТО ЗА?
— Чей. Это. Ребенок? — спросил я, стараясь не показывать своего состояния.
— У нее такой невыносимый капризный характер, что мне кажется, что вы с ней самые близкие родственники.