Снейп отчётливо понимал, что это его не касалось, но продолжать следить за перепалкой было выше его сил. Как будто… кто-то, кого ты хорошо знал, сделал нечто прекрасное — драгоценную вазу, искусную мозаику или изящный набросок — и вот теперь невоспитанный ребёнок может вот-вот разбить это вдребезги. Снейп вскочил на ноги.
— «Женщина — основа не только семьи, но и самого волшебного уклада, — процитировал он, становясь перед Розье и Эмерлин. Те застыли, словно пара оленей, застигнутых врасплох светом фар: его рука крепко охватывает её запястье, её вторая рука пытается разжать его пальцы. А Снейп между тем продолжал: — Она как дорога: может привести к цели или завести в трясину. Но только слабый бранит дорогу, забывая, что сам её выбрал».
Как причудлива память. Казалось, до этой минуты Северус и сам не подозревал, что так хорошо помнит книги Гриндевальда — по крайней мере, те, что Волдеморт когда-то рекомендовал и одобрил.
Розье тоже узнал цитату, покраснев до корней волос. Но не от стыда — от гнева.
— Тебе никогда не приходило в голову, что это не твоё дело, Снейп? Тебя сюда не звали.
Снейп только усмехнулся. И, с той же напевной интонацией, продолжая улыбаться, продолжил:
— «Волшебное сообщество сильно своим сплочением. Нас мало — и мы едины, как одна большая семья. Маглов много — и они разобщены и раздираемы противоречиями. Их мелкая натура и сиюминутная жажда власти и наживы толкает их на преступление против себе подобных. И, когда я вижу в магах разобщённость и безразличие, глухоту к чужим проблемам, я говорю вам — это вирус, вирус магловской культуры, отравляющий нашу плоть и кровь. Истинный маг всегда внимателен к тому, что творится с его сотоварищами».
На этот раз Розье ответить было нечего. Он только буравил Снейпа тёмным от ярости взглядом и молчал. Видя, что пауза затягивается, Северус коротко кивнул, изобразил нечто похожее на прощальный полупоклон, развернулся и зашагал прочь.
«Ох, Лили, — думал он, идя по коридорам Малфой-Менора в поисках какой-нибудь другой гостиной, чтобы наконец-то спокойно отдохнуть после сумасшествия этого вечера, когда он почти три часа, не разгибаясь, перевязывал раны и поил пострадавших зельями. — Ох, Лили, когда же ты вернёшься? Приди и спаси меня от этого сумасшедшего дома. Мне как никогда нужен человек, с которым это всё имело бы смысл, потому что долго я так не выдержу. Говорят, нельзя любить политику и зелья, если знать, как это варится. Я человек не брезгливый, но от таких ингредиентов даже меня мутит. И… я ужасно соскучился».
* * *
— Это тоже берём?
Лили подняла взгляд на предмет в руках Джеймса и испуганно моргнула: в его руках была ваза с букетом ромашек. Джеймс, неверно истолковав выражение её лица, решил пояснить:
— Она стояла на твоём туалетном столике. Мы его сейчас упаковываем, и…
— Я помню, — она судорожно сглотнула и попыталась ласково улыбнуться. — Поставь пока здесь, я… я решу потом.
И она похлопала по столешнице рядом с собой, чуть-чуть сдвигаясь в сторону, чтобы дать Джеймсу возможность поставить вазу на край стола. Он протиснулся между Лили и косяком, слегка нагибаясь, чтобы водрузить ромашки прямо перед ней. Лили всегда казалось, что они пахнут летом и чем-то медовым, но сейчас в аромат добавилась чужая смолистая нотка. Или просто почудилось?
Джеймс выпрямился, готовясь уйти, но она его поймала, приобнимая сзади за талию:
— Вот и попался.
— Я так понял, цветы были хитрым манёвром? — с притворным возмущением заметил он, поворачиваясь к Лили и слегка приподнимая её голову за подбородок.