Гулдар вошел следом, нелюбезно подвинув меня в сторону. Огляделся, покачивая дубиной.
- Ну, пока не слишком страшно… Шибздик какой-то…
Седобородый строчил, не поднимая головы. Наверху снова загрохотало, настойчиво и постоянно. Как видно, чернокожий и бестеры приладились колотить в двери тараном.
Вошла Лиенна, тут же ахнула, замерла практически на пороге.
- Боги… Здесь погибло много наших!
Я оглянулся, стараясь, все же, не выпускать старика из поля зрения.
- Что?
- Его питали…
- Поясни, не понимаю…
Она смотрела ошеломленно.
- Я не знаю, сколько ему сотен лет… Но здесь погибло много наших… Он выпил всех… всех! – Она вдруг содрогнулась, закрыла лицо руками и глухо зарыдала. Слепо отошла в угол, к шкафу, оперлась локтем о полку; тело содрогалось в такт надсадному грохоту, с каким мои поимщики пытались вышибить внутренние двери беллиама.
Гулдар кашлянул, сказал тихо:
- Местный секрет вечной жизни, босс. Если хочешь продлить свою – зачерпни чужой. Обычно зачерпывают у смертника. До донышка иногда зачерпывают, пока нить жизни не оборвется.
Я глянул на него, расширив глаза.
- Жертвоприношения?
- Нет. Проще. Эссенции жизнь выпиваются посредством заклятия. Светлые вызнали это заклятие у твоего бати и приспособили для своих нужд. Хочешь жить – вытяни жизненной силы из постороннего, разумного постороннего. Животинки – не годятся. Вот конкретно в Конклаве – вся верхушка тянет жизнь из эльфов. Это одновременно и энергетическая подпитка, и продление жизни. Пока пьешь чужую жизнь – живешь. Понимаешь теперь?
Я потер лоб дрожащей рукой, чувствуя, как болезненно пульсирует Печать.
- Ты мне не говорил…
- Да ты и не спрашивал. Нет, я упоминал вскользь же про бессмертие…
- Ты не уточнял, что за него платят… такую цену!
Он уставился на меня глазами-оливками:
- Что, думал, вечная жизнь просто так дается? За все, дорогой мой, нужно платить. Вот за вечную жизнь – кровушкой чужой маги платят. Свет начал вырождаться, как только законсервировал свою власть в бессмертии. Все просто. Вечная жизнь и вечная же власть ведут к деградации, превращают тебя в тотально аморального ублюдка. Грубо, да, зато точно. И умно. Я умный – страсть, для варка необычно, правда? У нас мозги из коры дуба, но во мне знания Сереги, а он мно-о-ого земных книжек прочитал.
Внутри заколыхалось что-то темное, я ощутил, как рвется наружу слепая злоба на Светлых, Темных, на весь этот мир, в который я попал не по собственной воле. Хотелось выругаться на траше, но я сдержался, хотя и трудно это было – сдерживаться.
- Ты не говорил…
- О, сколько нам открытий трудных… Мерзко, да?
- Не то слово… То есть старику продлевали жизнь через убийства других… эльфов?
- Угу, хоб-хоб-хоб. Неизвестно как долго, неизвестно для чего… Но почему-то он ценен для Конклава, чем-то ценен… Сечешь? Бывший маг, разумеется.
- Свихнутый…
- Это да… Но все равно – нужно быть осторожным.
Наверху грохотало.
Я пересилил себя, пожал Лиенне локоть, затем шагнул к старику и осторожно тряхнул за плечо.
Старик тут же перестал писать, поднял голову. Лицо у него было благообразное, со строгими орлиными чертами, с глазами прозрачно-голубыми, совершенно светлыми.
- Время кушать?
Я содрогнулся. «Кушать» в его устах могло иметь значение – питаться чужими жизнями.
- Нет, старик. Мы не санитары. Кто ты? Как тебя зовут?
Он наморщил гладкий, без морщин, лоб:
- Меня?
- Имя! Должность! – гаркнул Гулдар над моей головой. – Ну?
Старик спокойно перевел взгляд на варка.
- Шумный. Умный. – Он моргнул. – Внутри двое. Спящий и живой. Необычно. – Взгляд на Лиенну. – Плачет. Плохо. Вы обидели девочку? Зачем? Хорошая… - Взгляд на меня. Моргнул. – И в тебе двое. И свет и темнота. А за спиной крамалкин. Как необычно. Впервые вижу.
Помимо воли, я отступил, уперся в Гулдара торбой. Крамалкин тут же недовольно хрюкнул, и Гулдар не слишком любезно отпихнул меня – мол, дай дракончику дышать. Старик смотрел на меня детскими спокойными глазами, которые заглядывали, кажется, внутрь, будто некий духовный рентген.
Собственно, они и правда – заглядывали.
- Кто ты? – повторил я. – Как тебя зовут? – Мой голос отражался от низкого потолка, прозвучал звеняще.
Старик хитро прищурился, став похож на пожилого Насреддина, сходство усиливалось серой мешковатой одеждой, чем-то похожей на простой восточный халат.