Мой предок Чингиз-хан позволял воинам брать в качестве добычи неограниченное число женщин и мужчин в завоеванных им государствах, и часто те не были в состоянии обеспечить их нужной едой и одеждой, чтобы можно было выставить их в приличном виде для продажи на невольничьем рынке, и в конце концов порядком истомившись от таких забот, они разом убивали всех принадлежащих им молодых женщин и мужчин. Я же подчеркиваю для своих солдат, что они могут брать в плен стольких молодых женщин и детей, пригодных для продажи в рабство, скольких они в состоянии обеспечить едой, чтобы можно было их продать затем на рынке.
Я запретил своим воинам единственное — братоубийство во время грабежа. Я сказал, что всякий, пытающийся отнять законную добычу своего соратника, будет убит. Всякий воин, которому удалось первым наложить руку на имущество, молодую женщину или юношу врага, становится их законным хозяином, те же, в свою очередь, становятся его имуществом, и другой воин не вправе препятствовать ему в этом или пытаться присвоить себе то имущество, женщину или мужчину.
Целых четыре недели мои воины были заняты грабежом в городах и селах кипчаков. Они уничтожили часть местного населения. Были убиты и некоторые из моих воинов — отдельные лица из местных сопротивлялись грабежу, вооружившись, собирались в небольшие отряды, вступали в схватку с моими воинами и нередко убивали их.
Я знал, что было опасно везти имущество, ставшее нашей военной добычей, по той же дороге, по которой мы пришли к кипчакам, потому что жители тех краев могли пытаться мешать вывозу отнятого у них добра. Поэтому я решил отправить все это в Мавераннахр морем, чтобы добыча достигла места назначения быстро и в сохранности. Мы занимались грабежом так долго, что наступило весеннее равноденствие и начало весны и тогда мы могли отправить в дорогу стада овец и коров, ставших частью нашей военной добычи. Поскольку зазеленела трава и пастбища набрали силу, мы могли пасти на них овец и коров пока вели их к морскому побережью. Последующая часть пути была более трудной, так как пока овцы и коровы перевозились по морю и до самого Мавераннахра, приходилось заготавливать и доставлять для них корм и воду, а это в свою очередь требовало наличия больших судов. Однако, после доставки наших овец и коров к берегу моря, часть из них закупили гуртовщики, намеревавшиеся сбыть скот на рынках южнее Кавказа, в Иране, и таким образом они частично облегчили наши хлопоты, связанные с доставкой большого количества скота в Мавераннахр.
Спустя четыре недели после того, как начали грабить города и села кипчаков и было унесено все, что можно было унести, я велел прекратить дальнейший грабеж. Как говорилось ранее, моя правая рука была тяжело ранена и меня лихорадило от жара, возникшего вследствие того ранения. Жар держался в течении десяти дней, и даже говорили что придётся отнять руку, чтобы спасти мою жизнь. Однажды мою рану осмотрел некий пожилой человек из местных, о котором говорили что он хорошо разбирается в медицине. Он сказал, что если наложить на рану пластыри из «казиехи-ути», руку удастся излечить. «Казиехи-ути» переводится как «казияхская трава» и до того дня я не слышал о траве с таким названием. Я велел найти для меня эту траву. Хотя и потеплело, однако было еще достаточно прохладно, и та трава еще не выросла. Тем не менее мои приближенные постарались достать эту траву в засушенном виде, изготовили из нее припарки (пластырь) и наложили ее на мою руку. Тот же самый человек, что порекомендовал ту траву для излечения моей раны, посоветовал так же менять припарки по мере их высыхания. Через три дня были налицо признаки улучшения состояния моей руки, а через неделю появилась уверенность, что рука моя будет излечена. Я пожаловал тому человеку, который был простым крестьянином, тысячу золотых монет, кроме того я взял под свое покровительство село, где он жил и сказал своим воинам, что это село является для них неприкосновенным.
С того дня и по сей день, когда я пишу эти строки, я не могу писать правой рукой, однако ею я могу фехтовать, ею я достаточно крепко удерживаю рукоятку сабли, но не могу держать калам. Тем не менее, я свободно пишу левой и частичная немощь правой руки вовсе не мешает моей способности писать.