Завершив дела, связанные получением дани от Багдада, я решил покинуть тот город, и его эмир пригласил меня оказать честь и участвовать в организуемом им угощением. Я принял приглашение и отправился на то угощение в сопровождении своих приближенных, среди которых был и Кара Куз. После трапезы, в зал вошли несколько красивых арабских прислужниц и начали танцевать под мелодию рубаба, уда и чанга.
Я спросил эмира Багдада: «Ты вызвал сюда этих красавиц, чтобы доставить удовольствие себе или мне?» Тот ответил: «Я их велел привести, чтобы ты испытал удовольствие, и любая из них, которую ты возжелаешь — твоя». Я ответил: «Никакую из них я не желаю, вели им покинуть зал, ибо я не имею желания лицезреть танцовщиц, слушать мелодию уда, рубаба или чанга». Эмир Багдада изумленный спросил: «О великий Амир Тимур! Неужто ты испытываешь отвращение к нежной мелодии, и не хочешь лицезреть прекрасноликих прислужниц и наслаждаться, любуясь их танцами?» Я ответил: «Я принял обет никогда не занимать себя развлечениями, с тех пор, как я принял тот обет и по нынешний день, я был тверд, и не стану нарушать его и теперь, надеюсь не нарушать его и впредь, пока я буду жив на этом свете».
Эмир Багдада велел, чтобы танцовщицы удалились, а через час и я выразил желание уйти. К тому времени в зал внесли поднос, изготовленный из чистого золота и я обратил внимание, что на нём уложены какие-то драгоценности. Эмир Багдада спросил: «Я хочу подарить тебе на память эти драгоценности и надеюсь, что ты их примешь от меня. Эти драгоценности из моей казны». Я принял в качестве дара те драгоценности, но отказался от подноса и эмир Багдада расстался со мной преисполненный радости, сказав: «Всякий раз, когда ты прибудешь в Багдад в качестве гостя, мы будем с почтением встречать тебя и радоваться твоему приходу».
Поскольку войско так и не получило разрешения грабить Багдад в качестве военной добычи, я разделил между своими военачальниками и рядовыми воинами часть золота и серебра, изъятого у его жителей.
Осенью я покинул Багдад и в день, когда я покидал его, меня провожали эмир со своими сыновьями и знатными горожанами, они прошли вместе с нами целых пять фарсангов. Я хотел попасть в Фарс, а для этого надо было сначала дойти до Керманшаха (Корнем слова «Керманшах» является звукосочетание «Кермисин» или «Карамисин», и в старину тот город назывался именно так-«Карамисин». Однако мы употребляем слово «Керманшах» для того, чтобы читатель не испытывал затруднений с его произношением. — Переводчик).
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Переход через перевал Патак и вступление в Фарс
Путь мой в Керманшах проходил через перевал, называемый Патак, в районе которого мои разведочные дозоры обнаружили и сообщили о наличии большого числа конников и пехоты, которые могли питать в отношении нас враждебные намерения. Я поручил дозорным разузнать, кто эти люди и с какой целью они расположились в тех местах. Дозор сообщил, что они являются частью племен, обитающих в окрестностях Керманшаха и говорят, что им ведомо, что Амир Тимур идет из Багдада с солидным грузом золота и серебра, поэтому, если желает пройти в добром здравии через те места, он должен отдать им все те сокровища.
Золота и серебра, что я вез из Багдада было не так уж и много, больше было разговоров и слухов о его неимоверном количестве. Но даже если его было у меня не более одного мискаля, и в том случае я не был бы согласен делиться им с племенами Керманшаха ради того, чтобы получить их позволение пройти через тот перевал.
Перевал Патак, как я увидел, был таким, что если вокруг него расположится вражеский отряд, войску не пройти, разве, что понеся большие потери. Ибо помимо возможности вести обстрел идущего по нему войска с обоих сторон, имелась так же возможность сбрасывать на головы конных и пеших огромные валуны и камни, для чего достаточно было бы двух человек, по одному с каждой стороны. В этом случае непременно погибли бы все или большая часть войска. По этой причине я велел было поворачивать обратно, однако отряд, охранявший тыл (арьергард) войска, сообщил, что вход в ущелье, который мы уже миновали, успели занять те же племена.
В битве, когда остается единственная возможность, следует не колеблясь быть готовым встретить смерть. Трус умирает тысячу раз, храбрый же единожды, и в жизни каждого смерть неизбежна, и даже пророки и избранники божьи были смертными, не говоря уж о нас, простых рабах божьих.