Я все еще разглядывал с холма дома, видневшегося вдали города когда разведочный дозор сообщил о появлении противника. Командующим флангами я передал, чтобы были особенно внимательны — нападение могло последовать в любой момент. О том, же самом я предупредил еще раз и тыловое охранение — арьергард войска. Внезапно со всех сторон — спереди, справа, слева и сзади началась яростная атака буюров. Их появилось такое множество, как если бы эти воины и воительницы вырастали из земли подобно траве, я не случайно упомянул воительниц — вместе с мужчинами на нас шли вооруженные женщины.
Я приказал, чтобы задействовали кавалерию на флангах и центре войска, чтобы раздавить врага, не делая различий между мужчинами и женщинами. Все конники, исключая резервный отряд, и я вместе с ними, ринулись вперед. Женщина с каким то заплечным мешком кинулась навстречу, пытаясь достать саблей моего коня. Я опередил ее, разрубив ей голову надвое секирой. Женщина упала и вдруг раздался детский плач и к удивлению своему я увидел, что за печами той женщины была привязана не котомка, а ее грудное дитя.
(Если обратить внимание на то, как ведет рассказ Тимурпенг, можно понять, что в сердце того человека не было и капли жалости, — даже о грудном ребенке он отзывается так, словно у той женщины за плечами был привязан некий кусок камня Марсель Брион).
Ряды мужчин и женщин племени буюров довольно быстро редели под ударами нашей конницы — на этот раз противник сражался с нами в открытом месте, не имея возможности как раньше укрываться за деревьями. И хотя буюры атаковали нас с четырех сторон, им не удалось добиться перевеса и непрерывные атаки моих конников в конце концов сломили их сопротивление. Часть из них была растоптана копытами коней, часть погибла под ударами сабель и секир моих конников, а часть спаслась бегством в открытую степь. Я сказал, чтобы беглецов не преследовали, надо было скорей взять город. Я чувствовал что эта битва — последняя, после нее буюры уже не будут в состоянии сражаться с нами, а если и попытаются это сделать, то уже не с той ожесточённостью как раньше. Путь на город был очищен и мои конники, построившись в боевой порядок, двинулись в его направлении.
Еще до вступления в город я предупредил военачальников, чтобы не убивали служителей храмов Огня, которые составляли духовенство города, и убивали всякого, кто окажет сопротивление — независимо от того, мужчина это, женщина или ребенок. Когда мы добрались до города, я ожидал, что из домов нас встретит ливень из стрел и камней, однако ничего подобного не произошло, из города не доносилось ни звука, дома отстояли друг от друга на расстоянии, некоторые из них высились над нами и их обитатели при желании могли бы осыпать нас камнями. Однако ни один дом не подавал признаков готовности к сопротивлению. Когда я велел воинам войти в дома, они сделав это, доложили, что в домах никого нет.
Вскоре я узнал, что все жители покинули город, иными словами в нападении на нас участвовали все горожане, а те, кто остался жив и спасся бегством, уйдя в степи, были остатками того населения. Поскольку в городе никого не осталось, не было больше стычек и кровопролития, мы заняли город, не встретив больше никакого сопротивления. Я направился к храму Огня и увидел стоящих у его входа нескольких человек в голубых одеяниях. Я спросил, кто они. Один из тех людей с белой бородой, выделявшийся как старший среди них сказал, что они служители того храма.
Я спросил: «Все население покинуло город а вы почему остались?» Седобородый ответил: «Мы не можем уйти и оставить священный Огонь без присмотра, допустив тем самым опасность его угасания». Я спросил: «А если я погашу ваш огонь, что в таком случае вы будете делать?» Седобородый ответил: «О великий эмир, даже арабы не стали гасить нашего огня, и ты, в руках которого жизнь и имущество несметного числа рабов Божьих, нс делай этого». Я спросил: «Каких это арабов ты имеешь ввиду?» он ответил: «Восемьсот лет назад они напали на страну аджамов (т. е. персов, иранцев), укрепились повсюду и учредили исламскую веру, но не стали гасить Огонь в наших священных храмах, которые были покинуты их служителями».
Я понял, что разговариваю со сведущим человеком. Я сказал, что хочу увидеть их священный Огонь. Он сказал: «Видеть тот Огонь никому не запрещается, однако ты не должен подходить к нему близко, дабы его не коснулось твое дыхание, мы сами также не приближаемся к нему». Я вошел в храм, это было здание, находившееся в жалком состоянии, с помещением, на котором был установлен купол с отверстием, через которое должен был выходить дым. Под куполом, на полу, была установлена большая металлическая, наподобие мангала, чаша с многочисленными отверстиями, на ней горел огонь. Вблизи от огня стоял человек в голубом одеянии, который время от времени подбрасывал поленья в тот огонь, чтобы тот не погас. Я готовился к тому, чтобы увидеть некое пышное зрелище, однако огонь там был более слабым, чем в какой-либо самаркандской деревне.