С утра следующего дня мы начали готовить средства для штурма, в этом участвовало все войско. В тот день противник ничего не предпринял против нас и было ясно, что Тогрул Булак слишком уж надеется на прочность стен своего города и воображает будто они смогут остановить нас.
На третий день мы начали штурм Халеба. Он начался на рассвете, мои воины ринулись наверх по деревянным и веревочным лестницам. Деревянные лестницы имели широкие ступени, а веревочные — крюки на концах, чтобы можно было забросив, зацепить их за гребень стены. Пока воины взбирались по ним, мы снизу осыпали осажденных множеством стрел из луков и градом камней из пращ. Наш обстрел не прекращался до тех пор, пока воины не добрались до верха стены, лишь в тот момент мы прекратили его, понимая, что рискуем поразить своих же.
Верхом я следовал вдоль стены и наблюдал как воины закрепляют позиции, захваченные на гребне стены. Как только им это удавалось, я отправлял к ним подкрепление. Через час нам удалось захватить позиции и укрепиться на семи участках гребня крепостной стены.
Моя задача заключалась в том, чтобы без промедления отправлять подкрепление тем, кто сумел закрепиться на верху стены, чтобы защитники не сумели оттеснить их. Вскоре стало ясным, что пробравшиеся наверх могут ворваться в город, открыть ворота, в которые хлынет моя конница.
Первыми удалось распахнуть восточные ворота и в них ринулись мои конники. Для закрепления захваченных позиций я велел им занимать находящиеся на их пути дома, выгонять из них жителей и убивать всех, кто вздумает сопротивляться.
Ворвавшиеся, не встретив особого сопротивления, прошли через весь город, достигли западных ворот и распахнули их. Одновременно со стен вниз ринулись те, кто взбирался на них. Обстановка складывалась таким образом, что я почувствовал необходимость самому быть внутри города.
До того времени ничего не было слышно о страшном Тогрул Булаке и я понял, что найду его в Арке (цитадели) и тогда выяснится, способен он сразиться со мной или нет. Но, добравшись к Арку, я обнаружил, что на нем вывешен белый флаг, означавший сдачу и понял, что Тогрул Булак не намерен далее сопротивляться.
Я крикнул вопрошая, кто является командующим той цитадели и почему он не показывается на глаза. В воротах показался человек крепкого сложения. Я спросил, не Тогрул Булак ли он? Тот ответил утвердительно. Я спросил: «Если желаешь сдаться, почему не велишь остальным своим прекратить сопротивление. Твой белый флаг, пока в городе идет сопротивление, это всего лишь хитрая уловка!»
Тогрул Булак сказал: «О, Амир Тимур, я не желал войны с тобой, не питал к тебе вражды, почему же ты напал на этот город?» Я ответил: «Ты вынудил меня к тому. Если ты не хотел войны со мною, тогда зачем запер ворота и мешал войти в город?» Он ответил: «Видя твое намерение напасть, я был вынужден запереть ворота». Я спросил, сколько лет он правит городом. Он ответил, что пятнадцать лет. Я спросил: «За все это время ты, что так и не уразумел разницу между мирными и военными обычаями. Я был намерен проследовать через эти места, идя войной на Рум, ты же должен был дать мне понять, что настроен мирно. Признаком дружелюбия является выйти самому или прислать кого-либо и с почетом встретить меня, сообщить, что ворота города открыты для меня, я могу войти в него. Тогда я бы разбил лагерь за городом и не позволил войску вступить в него, ограничившись лишь тем, чтобы получить от тебя продовольствия и корм, да и то в обмен за справедливую оплату. Такое известно всякому, кто правит хотя бы десять дней, а ты, получается и после пятнадцати лет пребывания у власти не уразумел такого простого обычая или прикидываешься несведущим. Пока мы ведем такие разговоры, продолжается битва и льется кровь, так что если хочешь по доброму сдаться, вели своим скорее прекратить сопротивление».
Тогрул Булак ответил: «Сию же минуту я велю прекратить сопротивление, при условии, что и ты велишь своим воинам прекратить резню, убийство и захват пленных». Я ответил: «Твое положение побежденного не дает права ставить какие-либо условия предо мною, победителем. Я вправе ставить условия прекращения войны и я не приму никаких условий кроме того, что по окончании битвы сохраню жизнь тебе и тем, кто добровольно сложит оружие». (Эти слова Тимурленга схожи со словами Юлия Цезаря: «Горе побежденным!» — Марсель Брион).
Вскоре в воротах цитадели появились люди с барабанами, горнами и сурнаями, в руках некоторых были духовые инструменты, напоминавшие воронку. Они заиграли, то был знак всем прекратить сопротивление и сдаваться в плен. В свою очередь я велел передать войску прекращать сражаться всюду, где враг сдается в плен. Звуки из тех воронок огласили весь город и вскоре начали поступать донесения о повсеместном прекращении битвы.