Даже если бы не существовало опасности в виде эф и кобр, все равно та дорога была бы не из легких, так как на ее протяжении не было возможности запасаться провиантом и водой. Поэтому я выбрал дорогу ведущую от Туса к Гунабаду и оттуда к Каъину, поскольку этот путь пролегал через местность, где можно было добыть воду и продовольствие.
Я отправил вперед Джахангира с тысячей всадников, поручив ему заготавливать провиант. Я знал, что одной тысячи человек недостаточно для заготовки провианта, так как моему сыну предстояло временами разбивать эту тысячу на пять, а то и двадцать различных отрядов, рассылая их в окрестные селения, чтобы добыть достаточно провианта для войска, после чего организовать его хранение в специальных амбарах вдоль дороги, по которой будет двигаться войско. Если не предпринять такие меры, войско в походе останется голодным, лошади падут от голода и жажды. Когда я выступил из Туса на юг, погода еще стояла прохладная, наступал последний месяц лета, и достигли мы местности под названием «Велайетэ-Мах». (Пояснение: я думаю, «Велайет-э Мах» — это тот же самый Мах-велайет или Махвелат, который ныне является крупным уездом, расположенным к югу от Торбет-э Хейдарийэ и славится своими бахчёвыми культурами — Переводчик)
Там в бескрайней степи, выращивали дыни, и всюду, куда ни кинь взор, виднелись бахчи, на которых выращивались те плоды. Когда мне принесли дыню, я обратил внимание, что ее мякоть красная, почти как у созревшего арбуза, и очень сочная, но по вкусу и аромату она всё же уступала самаркандским.
Все жители Велаят-э Маха отличались румяным цветом лица и полнотой. Причиной тому было то, что с того дня как они узнали, что такое дыня, ничего другого в пищу не употребляли, днем и ночью, пока не наступали холода она была и оставалась их единственным продуктом питания.
Пройдя ту местность, мы достигли города под названием Буджестан. Правитель города вместе со своими сыновьями и братьями вышел встречать меня с почестями, пригласил войти в его дом и отведать его пищи. Эмир Буджестана сказал: «О, Тимур, я слышал о твоих подвигах и очень желал встретиться с тобою, однако мой преклонный возраст был помехой моим стараниям увидеть тебя, и теперь я счастлив лицезреть тебя до того как наступило время умирать». Перед трапезой в комнату внесли несколько подносов с гранатами, и эмир Буджестана сказал: «О Амир Тимур, в этих местах, где в изобилии растут гранаты, принято до еды для возбуждения аппетита пить гранатовый сок». Сказав это он собственноручно принялся выжимать сок из нескольких гранатов в подставленный кубок, наполнив тот кубок, он поставил его предо мной. Отпив глоток, я ощутил, что в жизни не пробовал граната более приятного на вкус, и эмир Буджестана пояснил, что нигде в мире не растет таких гранатов, как в Буджестане. Разрезав один из гранатов и подав его мне, он сказал: «О, Амир Тимур, обрати внимание, зерна здешних гранатов не имеют косточек».. И я, пожевав несколько зерен, убедился, что они действительно были без косточек.
После трапезы, чувствуя, что эмир Буджестана — человек небогатый и стеснен в средствах, я пожаловал ему две тысячи динаров, а он, когда я покидал Буджестан, вместе со своими сыновьями и братьями пешком провожал меня на протяжении целых полфарсанга.
Через несколько дней достиг я города Башаруйе, о котором говорили, что все его жители являются учеными. Подойдя к его окрестностям, я увидел, что ко мне пешком приближаются какие-то люди, выяснилось, что они из числа жителей этого города. Я догадался, что это представители городской знати и что они вышли, чтобы с почётом встретить меня.
Однако, когда они подошли достаточно близко, увидал я, что все они выглядят как крестьяне, халаты их сшиты из грубого холста голубого цвета, и поскольку бьшо несколько прохладно, поверх халатов были надеты шерстяные кафтаны. У всех халаты были голубого, а кафтаны — серого цвета, и казалось, что в их городе не было других тканей кроме голубого холста и серой шерсти. У всех на головах были чалмы, являвшиеся общепринятым головным убором хорасанцев. Те люди встали напротив моего коня, и один из них, седобородый, по виду старший среди них, пропел стихи, смысл которых сводился к следующему: