В тот день у меня не было времени продолжать обсуждение вопроса с теми тремя духовными лицами, иначе я бы убедительно доказал им, всюду, где происходит общее моление, один из молящихся должен возглавлять его, при этом неважно, праведник он или грешник, если люди считают его мусульманином, этого достаточно, чтобы он был имамом и следовали ему во время совершения общего намаза.
Битва за Исфаган принимала такой оборот, что стало ясным — пока мы не разрушим каждый из его домов, жителей не усмирить. В то время как Кувлар бек и Джахангир, каждый на своём месте, разрушали дома и продвигались вперёд, я на своём был занят тем же. К полудню палящее солнце частично подсушило землю, что позволяло нам вести боевые действия более успешно. Отряды Кувлар-бека и сына моего Джахангира соединились и продолжали рушить дома восточной и западной частей города. Пробиваясь в восточном направлении, я дошёл до квартала, состоящего из деревянных построек и поскольку ломать их было трудно, велел чтобы их подожгли. Пожар широко распространился, вынуждая укрывшихся в тех домах обитателей покинуть их и оказаться под ударами наших сабель и копий. Вдруг я увидел, что ко мне направляется несколько жителей, во главе со старцем-священнослужителем, несшим в руках большую книгу, как затем выяснилось — Коран.
Старец-священнослужитель обратился ко мне: «О, эмир, ты — мусульманин, и я заклинаю тебя этой священной книгой, прикажи остановить дальнейшее истребление жителей Исфагана!» Я ответил: «Исфаганцы оказали мне сопротивление, тем самым они заслужили суровое наказание и поэтому должны быть поголовно истреблены. С начала осады и по сей день они убили тысячи моих воинов, и я не могу оставить без внимания их пролитую кровь. Единственное что я могу обещать, если жители города сдадутся, возможно, что я не стану проливать кровь тех, кто перейдёт на мою сторону и будет служить мне». Тот старец заплакал и сказал: «О, эмир, жители этого города обессилели, пожалей же их». Я ответил: «Эти люди могли бы впустить меня в город, открыть ворота и сдаться по доброй воле. В том случае я бы смилостивился над ними и не стал бы проливать их кровь, однако после того как они истребили тысячи моих воинов, проявлять жалость в их отношении я не считаю уместным. В бою я беспощаден в отношении врага, однако я не стану убивать тебя и твоих спутников пришедших с тобою в качестве посланцев для ведения переговоров».
Через час мне сказали, что вследствие произведенных нами разрушений, имущество жителей погребено под пеплом и развалинами и поэтому не достанется моим воинам в качестве добычи. Таким образом выходило, что если пощадить всё ещё остающихся в живых исфаганцев, можно надеяться, что воинам достанется хоть какая-то добыча. Это побудило меня согласиться с тем чтобы не проливать кровь уцелевших горожан, при условии, что они выйдут из своих домов. Оставшиеся в живых исфаганцы сдались надеясь сохранить свои жизни, с того же дня я заставил их хоронить мёртвых.
Трупов было так много, что те, кто уцелел не имели возможности хоронить их по отдельности, это можно было сделать только в виде массовых погребений. Я согласился с тем чтобы женщин города разделили между моими воинами, всё ценное, что уцелело, стало нашей добычей и подлежало дележу среди войска.
В течении второго дня исфганской битвы погибло семь тысяч моих воинов и я велел, чтобы жители Исфагана хоронили так же и наших мертвецов. Когда это было выполнено, я велел привлечь их, вместе с жителями окрестных сёл, к работам по срытию и разрушению крепостной стены, окружавшей Исфаган. Я применял такое в отношении ко всякого города или крепости, проявившим строптивость и оказавшимися крепким орешком — разрушал защищающие его крепостные стены, чтобы его жителям впредь неповадно было сопротивляться мне. Я так и не встретил в Исфагане Садриддина и понял, что он, последовав данному мной совету, покинул город ещё до начала его осады. К тому моменту, когда Исфаган был наконец взят, две трети его домов и строений были сожжены и разрушены, три четверти его населения погибло. Моим военачальникам, вдосталь утолившим свою страсть с доставшимися им женщинами было разрешено продать их в неволю к тому моменту, когда мы должны были покинуть Исфаган, чтобы не возиться и не таскать с собою тех женщин в походе.
После окончания исфаганской битвы мне пришлось ещё немного побыть в том городе: надо было должным образом организовать раздел захваченной военной добычи и проследить до конца за срытием и разрушением защищавшей город крепостной стены.