— Вот, рази не дурак! — воскликнула Авдотья.
Я смалодушничал. Мы по очереди пили с Авдотьей молоко и похваливали.
— Понимаешь, Ефимка, — говорила мне восторженно Авдотья, — она еще по четвертой траве. А что дальше с ней будет? Всю коммуну зальет молоком!
— А у нас корова была до коммуны о пяти телятах, — вступил я в разговор.
— Дак она же у вас подохла? — спросила Авдотья.
— Подохнешь, если тебе в корм стекла насыплют, — ответил я с обидой.
— А не надо было отцу твоему в коммуну-то всех загонять. Ему с Егором Житовым завсе больше всех надо. Вот ему и подсыпали стеклянок.
Лето заканчивалось. Бабы приходили доить коров уже не три, а два раза в день. Выпадали теплые дожди, и трава ожила, полезла из земли, будто весной. Молока было много. Авдотья по-прежнему доила то одну, то другую корову, и мы были постоянно с парным молоком. Мама даже как-то заметила отцу:
— Егор, ты погляди, Ефимка-то наш какой круглый стал. Выгулялся за лето.
На что отец ответил:
— А что, парень в силу входит. Мужик как-никак.
Авдотья, отпаивая меня молоком, говорила:
— Пей, пока есть. У нас, в коммуне-то, не больно откормят. Всё в город да в уезд норовят отвезти.
Как-то я заметил, что Авдотья пристально смотрит на меня. Спросил раздраженно:
— Ты че?
— Дак ведь и посмотреть нельзя? — ответила она обиженно. — Вишь ведь какую власть забрал. А смотрю-то я почему? Больно ты басок стал — весь в отца своего. Ох, бабы его любили, жеребца вороного! А думаю-то я о чем? Как под копытом станет сыро, дак не больно молочка-то попьешь. Дело-то к осени катится. Пользуйся, поминай Авдотью.
Так, казалось, и закончится скоро наша с Палькой коровья эпопея. Я пойду учиться, а Палька, свободный от дел, будет бегать по деревне с санками. Баба Шуня в школу его не отдавала — учила сама закону божьему.
В начале осени голые поля, освободившись от всего, что на них выросло за лето, казались усталыми и неуютными. От перелесков и кустарников ветер неустанно приносил пряные запахи увядающей листвы. Леса стояли бронзово-зеленые и красноватые и были не столь восхитительны, сколь грустны. Природа жила в ожидании холодов. Она сбросила с себя веселые и нарядные одежды и стояла кроткая и унылая.
Весной, начиная пасти коров, мы с Палькой были полны надежд. Мы ждали: вот будет что-то хорошее, какая-то радость, произойдет что-то такое, чего еще никогда не было. Но сейчас, когда луга из зеленых превратились в желто-грязные, а редкие осенние цветы приобрели бледный оттенок и лиловатый вялый отлив, все надежды испарились. Осталось одно: ожидание холодной зимы, которая придет на смену дождливой и грязной осени, закроет землю белой пеленой, заморозит ее — тогда все будут жить ожиданием весны.
Желтые прозрачные листья то и дело кружились вихрем по полям и дорогам. Косые лучи солнца то покрывали землю неуверенными длинными полосами света, то быстро исчезали.
Время от времени выпадали дни, в которые природа, видимо, забывала, что наступила осень. Было по-летнему светло и жарко. Откуда-то появлялись оводы. Они шумели, жужжали, нападали на стадо. И было неспокойно.
Однажды, в один из таких дней, Палька пришел печальный. Я это сразу заметил и потому спросил:
— Ты че?
— Заболел.
Авдотья тут же определила причину болезни:
— Вишь, молоко не пьешь. Все бога боишься да надеешься на него, что он тебя напитает. На-кося, выкуси. Напитали такого, вперед ногами вынесли. И ты потому такой болезный. Погли, Ефимка-то какой стал!
Палька молчал, а мне было стыдно. Казалось, что я предал Пальку.
В этот день в стадо выпустили быка. Это был не какой-нибудь беспородный деревенский замухрышка. Бык был племенной, огромный, тяжелый и страшный. Егор Житов привел его из города. Говорили, большие деньги за него коммуна заплатила. Когда весь скот собрался на выгоне, бык мощными рогами отшвырнул жердь, как игрушечную, с изгороди и устремился на клеверище. Коровы бросились за ним.
— Ефимка! — крикнула Авдотья. — Заверни этого черта! А ты, Чибрик, задержи стадо! Не пускай его на клевер — обожрутся. От Егора Житова попадет.
Несмотря на распорядительность, проявленную при этом, сама Авдотья и шагу не ступила.
Я стороной обошел быка и встал на его пути. Бык остановился, наклонил голову и начал рыть землю копытом правой передней ноги.
— Куда? — угрожающе крикнул я, вспоминая, как это делают мужики, отвел кнут назад и с силой выбросил его вперед.
Раздался страшный удар. Бык попятился.
— Ага! — крикнул я злорадно. — Что, волчья сыть, получил?