И вот Гриша башмачничает: сидит на табуретке, обшитой кожей, и всучивает щетинку в толстую нить, кладет вар на лоскут кожи, натирает им нитку и любуется:
— Ефимка, посмотри, дратва-то какая получилась — звенит.
Я смотрю на толстую смоленую нить, используемую для шитья кожи и именуемую дратвой. Я не могу ни утверждать, ни отрицать. Мне кажется, дратва как дратва, черная и гладкая, а чего еще надо? Но из деликатности подтверждаю.
— Хорош сварганил, — говорю, подражая взрослым.
Гриша недоволен:
— Варганить, Ефимка, это делать кой-как. А я на совесть работаю.
Приходит Анна, грузно садится на козу — короткую скамеечку, вытесанную на такой манер, что сучки дерева служат ножками. «Надо же, мастера какие бывают», — думаю я. Анна сидит и боится, что скамеечка развалится, а на Гришу смотрит весело. Тот ловко молоточком выстукивает и вдруг начинает петь. Анна подхватывает. Гриша всегда был мастер петь, но чтобы Анна, дочь Степана Фалалеева, пела — я это слышу впервые и потому удивлен. Голос у нее чистый, звенящий и красивый. И вся она от этого становится красивой.
— «По ненастью лыко драли», — начинает Гриша.
— «По вёдру лапти плели», — быстро подхватывает Анна.
Долго они поют, не стараясь перепеть друг друга, как это обычно бывает, а уступая друг другу, поддерживая, и кажется мне их песня такой согласной и неслыханной — веселой, смешной и грустной. По-видимому, это была импровизация двух любящих душ, которым хорошо вместе, радостно и не хочется разлучаться.
— А давай-ко эту, — предлагает Гриша и с ходу запевает: — «Баба по воду ходила, трои лапти износила…»
Напевшись досыта, Анна уходит, а Григорий кричит:
— Ефимка, подай варовик!
Я долго ищу этот злополучный варовик. Гриша глазами показывает на подоконник, где лежит лоскут кожи, на который он только что накладывал вар.
— Ефимка, подай ваксу! — кричит он мне вскоре.
Ваксу я знаю — это состав из сажи для чернения и лощения кожи, — но делаю вид, что ищу ее и никак не могу найти. Так он меня совсем загоняет и поиграть на тальянке некогда будет.
— Я тебе всучу щетинку, Ефим, — угрожает мне насмешливо Гриша, и я делаю вид, что ваксу обнаружил.
Я сижу и гляжу, как работает чеботарь, и вдруг он говорит то, что я уже давно ожидаю:
— А ты возьми тальянку-то да поиграй.
Я быстро хватаю гармонь и начинаю играть.
— Нет, ты попробуй не эту, — говорит Гриша.
— А какую?
Гриша начинает наигрывать губами:
— Тыры-тыры, тары-тары, туры-туры, тары-та.
— А-а-а, — понимаю я и начинаю наигрывать то, что надо.
— А ты еще подпусти тоненькие, — советует Гриша.
Я подпускаю несколько высоких звуков.
— Вот это уже лучше, — хвалит Гриша.
Я снова стараюсь, наигрываю.
— А ты еще, знаешь, такое подыграй: тагди-тадари-та-тара.
Я и это подыгрываю. Гриша доволен:
— Сейчас уже совсем ничего. Ну, Ефимка, теперь все девки твои. Мне ниче не достанется. Какую хошь выбирай.
Григорий слушает мою игру, учит, как лучше, исправляет и хвалит, а сам ремесла своего не забывает, работа не прерывается никогда: он в это же время прошивает кожу дратвой, подбивает подметки и набойки деревянными гвоздиками, которые держит для удобства во рту и выплевывает по одному из-за щеки.
Через какое-то время опять приказание:
— Ефимка, подай выколотку.
— Духом найду, — быстро отвечаю я, аккуратно сжимаю мехи гармони, даже застегиваю сзади и спереди на ремешки, осторожно ставлю тальянку на лавку. После этого снова изображаю бурную деятельность по отысканию того, что надо. Я знаю, что Гриша видит и одобряет мое старание. Но выколотку я и в самом деле не знаю. Григорий уточняет:
— Ефимка, чурку найди, знаешь, на которой подошву молотком выколачивают.
Оказывается, вот она, выколотка, у самых моих ног лежит.
— Ну, теперь приделать к чеботам головки, и все, — мечтательно произносит Григорий и начинает прикладывать к старым голенищам новые переда, задники и подошвы.
Я радуюсь тому, что скоро Григорий закончит работу, умоется и примется за гармонь. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так хорошо играл. В это время я думаю: «Вот вырасту, буду гармонистом, таким же, как Гриша Житов, буду ходить по игрищам, по свадьбам и посиделкам. И ни один праздник без меня не обойдется — что это за веселье без гармони! И все девки будут мои. А также выучусь у него на чеботаря — мужики и бабы в один голос говорят, что ремесло не пыльное, денежное. И женюсь вот так же, как Гриша на Анне, только приведу из другой деревни». В своей я пока не вижу достойной.
Обычно Гриша выпроваживал меня пораньше: только даст поиграть, поговорит немного, и все.