Мудрено ли, что миром картежная игра заканчивалась редко. То и дело возникали ссоры. Вот мы уже с полатей замечаем, как один из пьяных, тяжело ворочая головой, переводит взгляд с одного своего товарища на другого. Кажется ему, что кто-то относится к нему без должного уважения — это затрагивает его обострившееся самолюбие и делает агрессивным. Он ищет себе жертву. Наконец поворачивается к соседу и неразборчиво произносит:
— А я вот разобью тебе рыло да скажу, так и было.
Тот не понимает ничего, поэтому спрашивает:
— Ты о чем это?
Мужик смотрит на него как племенной бык и что-то говорит. Сосед опять спрашивает:
— Ты че это глядишь на меня, будто подавился чем?
Мужик молчит. Тогда сосед наступает на него. Мужик пытается ухватить соседа за грудь, но руки срываются, и он тяжело падает на лавку, оттуда вниз, только пол ходуном начинает ходить.
— Ты че это моего тестя обидел? — спрашивает другой мужик, подходя к соседу, который без вины виноват. — Учти, я оплеуху не с весу отпускаю.
Но сосед уже вскакивает. Он тоже пьян и никого не боится, хотя он «зятю» только по плечо.
— А ну, попробуй, возгря!
Тот стоит и раздумывает, как половчее взять. Мы видим, что и у него, как у быка, глаза наливаются кровью.
— Ну что? — торжествующе спрашивает сосед. — Вода близко, да ходить склизко? Вишь, как у него слюна-то вожжой пошла?
Видя, что назревает драка, к мужикам подходит отец. «Зять» говорит ему, улыбаясь:
— Ты погляди, Егор Ефимович, че эта облезьяна-то под ногами ошивается? Я ведь ее ненароком раздавлю. — При этом он толкает мужика-соседа в грудь, тот от толчка садится на лавку. «Зять» указывает на него: — Детей сиротами сделаю.
Мужик вскакивает и бьет «зятя» в подбородок так, что слышно, как у того стучат зубы.
Отец суров. Он встает между мужиками. Теперь уже «зять» рвется в драку, но отец говорит ему:
— Ты меня слышишь?
— Слышу, — отвечает тот покорно.
— Можешь меня уважить?
— Могу.
— Ну так знай: не дело пьяной бабе коров доить.
«Зять» обнимает отца. Мужик тоже подбирается к нему, но уже под левую руку. Мир обеспечен. Отец говорит:
— Все. Концы в воду и пузыри вверх.
Еще раз все трое обнимаются. Ну, вечный мир до первой драки. Мужик садится на лавку, засыпает и вскоре падает с лавки на пол и устраивается рядом с «тестем» на соломе. А «зять», выходя из избы, забывает нагнуться и больно ударяется головой о верхний косяк двери, да так, что изба сотрясается. Ну и здоров же «зять»!
Я уже тогда понимал, что даже в этой пьяной компании картежников равенства не было, хотя в ней не было ни одного богатого мужика и достатки были ограничены только самым необходимым для того, чтобы не умереть с голода. Одни чувствовали себя хозяевами — их почитали все, — другие были как бы пониже — к ним и внимание было иное, и уважения такого они не удостаивались.
Отца моего боялись. Как только назревала драка, он лез в самую гущу, чтобы разнять драчунов и восстановить мир. С ним никто на ссору или на драку не шел, любой уступал. Все знали, что Егор Перелазов не только напоит, но и вытрезвит.
И в праздники все обычно заканчивалось драками.
В избе драка — народ у ворот глазеет, а самые любопытные внутрь протискиваются, хотя риск большой. А когда на улице, то вход бесплатный. Часто вся деревня сбегается посмотреть. Окружают дерущихся, поддерживают, подзадоривают, воодушевляют репликами и насмешками. Каждый, наблюдая со стороны и находясь в безопасности, считает, что он дрался бы не в пример лучше.
Драка разгорается, постепенно втягивая в себя посторонних. И вот люди становятся животными. А куда деваются люди? Нет, это уже скот. Трещат кости, льется кровь, слышатся крики и мат. Женщины и дети плачут. Пошли в ход палки и оглобли. Уже и мой отец, всегда строгий и неторопливый, молотит кого-то и тоже похож на зверя с вытаращенными глазами и сжатыми, оскаленными зубами — пожалуй, даже страшнее всех.
То и дело раздается по деревне крик:
— Спасите! Совсем забили человека! Зарезали!
Да, в пьяной драке побьют — не воз навьют. А наутро разговоров на целый день. Кого ни послушаешь, у всех голова болит. Мы с Санькой не понимаем их.
— Коли так башка болит, то зачем пьют? — спрашиваем мы друг друга.
— Дак, видно, сладко больно.
Как-то даже попробовали, отпили из ковша самогонки — обоих вырвало.
Отец ходит по избе и причитает, — видно, и его допекло: