— Голова ладно, голова пройдет. А что с брюхом-то делается — будто кто на колесах ездит! Ну, чтобы я да еще напился!
Мама говорит:
— Войди ты в себя-то, Егор, опомнись! Ты как Митроша Косой — где подадут, там и напьется.
Такие сравнения отец переживает с особой обидой:
— Ну что накинулась? Ну выпил, а уж с Митрошей сравнила.
— Дак ведь ты посмотри на себя — совсем вполглаза глядишь.
— Ну ладно, — отец пытается подобрать ключи к маме, — дай чего-нибудь поправиться.
— Вожжи, что ли, али чересседельник?
— За что вожжи-то? Плесни чего-нибудь в ковшик-то.
— Вчерась, поди, не захлебнулся еще?
Мама неумолима. Единственное спасение отца — кто-нибудь чужой в доме появится. Тогда и отец преображается совсем, оживает — не узнать человека.
— А-а-а, кум! — восклицает он радостно. — Входи-входи!
Кум входит виновато. Глаза красные, походка неуверенная, не раздевается, только шапку робко снимает и крестится на иконы, озираясь по сторонам, — видно, как и отец, мамы или бабки Парашкевы боится.
Сначала сидят, новостями обмениваются:
— В Содомовцах Вася Шаляпин, знаешь, безногий, до белой горячки, до помешательства, говорят, допился. Чуть бабу свою не зарезал.
— Знаю я этого Васю безногого, — говорит мама. — Тоже пьяница.
И смотрит выразительно на мужиков, а те сидят присмиревшие и следят за каждым ее движением.
— Руки у него золотые, — говорят мужики.
— Да рыло поганое, — уточняет мама.
И отец и гость послушно подтверждают характеристику Васе Шаляпину, которую ему выдает мама.
— Он, говорят, напьется, так буянит больно, — оправдывает гость себя и заодно нашего отца.
— Дак ведь и вы, — говорит мама, — смирные-то только утром с похмелья.
Пользуясь присутствием гостя и видя, что мама постепенно оттаивает, отец просит:
— А что, Серафимушка, может, нальешь болящим?
Мама неторопливо берет ковш, идет за печку, так же не спеша и неохотно приносит его.
— На, захлебнись, — говорит она отцу при этом. — Кушай, батюшка, — обращается к гостю.
— А может, и ты с нами? — неуверенно спрашивает отец.
— А с какой это радости я-то пить буду? Нечто я Авдотья-Мишиха? У меня мужик есть какой-никакой.
И вот мужики уже сидят здоровые и веселые — не узнать.
— Спасибо, хозяюшка, — говорит кум, потом оборачивается к отцу и спрашивает так, будто маму совсем не знает: — И где ты, кум, бабу нашел такую? Ну и вино! Такое, видно, только в губернии пьют, и то не все. Да я как молодой стал. Приду домой, дак ведь своя баба не узнает.
И вот уже договариваются.
— А что, кум, давай бросим все это, возьмемся за ум, — говорит один.
Другой поддерживает:
— Да, да, давай за ум возьмемся, пока там еще что-то осталось. — Он гулко стучит по голове.
— Ладно, давай сегодня позволим, а уж завтра…
— Ну а завтра…
Оба руками подводят черту: все, баста.
Но приходит завтра, и они опять берут в руки потрепанные карты, садятся вокруг них на пол, на солому, и это обещанное завтра уходит робко и незаметно, и его вспоминают, когда утром снова начинает болеть голова. И конца и края этому нет.
А мы с Санькой лежим на полатях. Здесь теплее, чем на полу. Поэтому мужики не раздеваются, иной раз даже шапки не снимают. Когда играют в карты, мы смотрим сверху и стараемся ничего не пропустить: кто как играет, что говорит, как бьет по лбу, как принимает удар, как пьет: один морщится, другой кряхтит, третий размахивает руками, а есть и такие, что закатывают глаза и крестятся. Иногда засыпаем, не дождавшись окончания игры, чтобы уж обязательно проснуться в случае драки. Тогда мы замираем от страха и забиваемся в угол, чтобы не видеть то, что делается внизу.
ПОЯВЛЕНИЕ ЕГОРА ЖИТОВА
Мама в эту зиму часто говорила отцу:
— Его-о-ор, чем картежничать, лучше бы законопатил пазы да щели. Вон пакля и мох, в сенях. Да окна замазал бы. Тепло-то сохранилось бы. А то че небо топить!
Отец обещал, но так ничего и не делал. Зима подходила к концу. Однажды вечером отец объявил, что снова собирается в город. Все руками всплеснули.
— Мало тебе, и так три года незнамо где ошивался, — выступила первой бабка Парашкева. — Опять к бабе той потянуло, что ли? Мало тебе. И так ведь тогда как блудный сын возвратился. Штанам не на чем держаться было. Вот ведь баба-то до чего довела городская!
Но отец прикрикнул на нее.
— Конечно, рази плохо? — поддержала мама бабку Парашкеву. — Всю зиму в карты играл, а на лето в город, когда в поле работать надо. У него все шиворот-навыворот. Зимой с бороной, а летом в извозе.