— А ты про Ленина слышал? — вдруг будто ни с того ни с сего спросил Егор.
— Слышал. Ну и что?
Егор Житов даже присвистнул.
— Ох и темный ты, Егор Ефимович.
— А ты-то откуда его знаешь? — спросил отец. — Что, ты его видел рази?
— Лично не видел, а люди хорошие говорили. Вот я наслушался их и приехал домой. Деревню надо к коммунизму поворачивать.
— Непонятно мне, — сказал отец. — На какой конец ты это делаешь?
Отца озадачило поведение Егора Житова. Будто в городе живет хорошо, а в деревню приехал. Вот отец и разглядывает Егора Житова, и верит ему, и сомнения берут. Какого конца он ищет, чего ждет, какую цель ставит? Для чего ведет эти разговоры? К чему других подбивает? Какова его главная цель? Мужик он, видно, умный, а каковы его истинные намерения, не скрывает ли чего? Короче говоря, каков его предмет?
А Егор Житов заходит издалека:
— Вот ты подумай, Егор Ефимович. Народ у нас темный, забитый и голодный. Нищий и несчастный край. Земля плохая, урожаи низкие. И никакого просвета не видно. Вот я и подумал: да что, мы хуже всех, что ли? За что народу такая судьба? Даже революция сюда через полгода пришла, на лошадях везли. И что же? Ничего не изменилось. Все так же. Народ даже понять не может, что живет в нужде, в грязи, в темноте, не по-человечески, и не хочет выйти из этой ямы, не делает ничего, чтобы выбраться из грязи и осветить себе жизнь. Мужик голодает, и дети у него мрут, а он думает не о том, чтобы жизнь изменить. У него мечта взаймы взять и хоть раз в году наесться. А ведь у него должно быть желание жизнь изменить. Мечта о человеческой жизни.
— Так что же Ленин-то твой? — спрашивает отец.
— А что? Объединяться надо, говорит. Совместно надо. Коммуну будем организовывать.
— Что?
— Ну, коммуну. Не слышал никогда, что ли?
— Нет.
— Вот все объединимся, съедемся в одно место, лошадей и коров вместе сведем, и плуги, и бороны, и землю всю, чтобы никаких межей не было. И работать будем вместе. Все заодно.
— Все-все? — спрашивает отец. — И Степан Фалалеев, и Вася Живодер?
— Ну, насчет Степана Фалалеева подумаем. Мы его вышлем, чтобы не мешал.
— А как ты его вышлешь и куда?
— И ты, видно, его боишься?
— Я-то не боюсь, да что я один сделаю, ведь страшно за такого-то браться.
— Конечно, — соглашается Егор Житов, — одному против него сунься-ко. Вместе надо.
— Уж я-то знаю, — говорит отец, — жгуч больно.
— А на жгучу крапиву мороз бывает.
— У него кто-то в волости: защитит небось.
— Бабьи басни. Дурак их любит. Если и есть кто в волости, то пикнуть не посмеет.
— А почто?
— А солнца рукавицей не заслонишь. Власть-то теперь наша, а не ихняя. Власть-то за нас.
— А что же раньше-то эту крапиву не изводили?
— Не было время, а ныне пора, — уверенно говорит Егор Житов. — Да и сам Степан Фалалеев это нынче нутром чувствует. Видел я его на днях, даже разговор состоялся. Чует он, что беда надвигается.
— А по закону ли это будет, по совести ли?
— Но закону и по совести кулаков изводить надо. Понял?
— Да какой же Степан Фалалеев кулак?
— Конечно, кулак, потому что чужим трудом живет.
— Да как же, — не унимается отец, — Степа Миколин — и чужим трудом живет? Да он такой же трудящий, как мы. Да он работает больше всех. Мужик сильный и справный и своих не жалеет — ни бабу, ни ребят. Все в деревне уже давно дома, а он еще спину гнет в поле.
— А может один мужик честным трудом дом каменный заработать?
— Дак ведь кто бежит, тот и догоняет. Вот Абрам Нелюбин и Митроша Косой никогда не построят, а Алеша-зять того и гляди. Уже крышу железом покрыл. Да и ты, Егор Селиверстович, если бы в деревне жил, то не хуже Степана построился бы. Такой мужик, как Степан, завсе нужен — и при царе, и при советской власти. Он за полдеревни хлеба государству сдает.
— Ну, во-первых, — говорит Егор, — потому его пока власть наша терпит, что хлеб нужен. А во-вторых, вот ты, Егор Ефимович, почему никак не разбогатеешь?
— Так ведь сам не пойму. Может, совесть не позволяет.
— Ну вот, значит, Степан-то не по совести живет?
— Ясно.
— Так вот его и надо, мироеда, выслать, чтобы он нам не мешал.
— Да, без него будет легче объединиться.
— Вот это-то я и хотел от тебя услышать. А теперь давай-ко подумаем, надолго ли твоей совести хватит?
— Как так?
— А вот так. Ты сейчас честный мужик, и совестливый, и жалостливый, и готов подсобить всем, кто в нужде. Потому что сам кое-как концы с концами сводишь. А вот вырастет у тебя телушка, ты уже будешь с коровой, а потом у телушки своя телушка будет. У тебя уже две коровы — тебе на такую семью одной-то мало будет. А даст бог, урожай будет хороший, вот ты хлеб-то попридержишь, да весной выгодно продашь в Большом Перелазе, да лошадь купишь. Вот у тебя и две лошади. Вот ты и разбогател. А еще дом бы надо построить новый. А тут Гаврил Заяц, Митроша Косой, Абрам Нелюбин весной в ноги кланяются: «Егор Ефимович, — говорят, — выручи, сеять нечем. Осенью вдвойне отдадим или отработаем». — «Дак что, — говоришь, — можно и выручить. Нечто я без совести совсем? Мне ведь мужика, моего соседа, тоже, поди, жалко». Вот ты и стал как Степан Фалалеев, в кулака превратился, и чем богаче, тем хуже делаешься. Да ты уже и сейчас Митрошу Косого за человека не считаешь, поди?