Тут бабушка озирается по сторонам и продолжает:
— Нужно тебе, к примеру, побожиться или клятву дать, чтобы тебе поверили, вот ты и скажи громко, чтобы все слышали: «Да лопни глаза», — а сам подумай про себя: «бараньи». Потом поклянись: «Отсохни рукав» — вместо «рука». Вот так. И перед богом не согрешишь и перед людьми чист. И не по тебе, да для тебя. И не нравно, да полезно.
Выздоравливая и мало-помалу приходя в себя, я, лежа на лавке, долго припоминал, сколько же раз в течение всей жизни, которая в то время казалась мне бесконечной, господь бог испытывал меня болезнями. Получалось, что я переболел всем, чем только можно, и все жив.
Меня постоянно изнуряла чесотка. Я расчесывал ноги, руки, грудь до коросты. Тело свербило, покрывалось сыпью. Ночью было невыносимо. Болел трахомой. В глазах резало, а на свет смотреть невозможно было. Чтобы ликвидировать заразу, прижигали глаза ляписом. Было страшно и больно. Болел корюхой. Корь в то время проходила повально. Она протекала с большим жаром, с выступлением сыпи. Болели глаза и горло. Болел крапивницей. На теле выступала сыпь в виде ожога. Все тело чесалось. Болел скарлатиной. Сначала были жар и рвота, потом сыпь на шее, оттуда она переходила на грудь, спину, живот и, наконец, на ноги. Горели щеки. Потом — шелушение кожи, она сходила с рук и ног целыми пластами и чешуйками, как у рыбы. Болел золотухой, крупом. Часто вечерами, перед сном, была изжога — чувство жжения под ложечкой, в желудке или в горле, иногда с тошнотой и слюнотечением. Она отравляла мне жизнь, эта изжога. Видно, лук, редька, хрен — главная моя пища — были тяжелы для детского живота.
Часто нападала икота. Вдруг ни с того ни с сего судорожно всхлипываешь и отрывисто давишься на вдохе от невольного сжатия или дерганья глотки и диафрагмы. Иногда икота доводила до обморока. Когда я икал, бабушка шептала:
— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его.
А мне советовала три раза прочитать молитву. Я читал — икота не прекращалась.
Мама предлагала:
— Испей водицы али потянись через себя.
Но и это не помогало.
— Изурочили робенка, — говорила мама. — Есть и у нас кто-то, видно.
Икота прекращалась сама собой, каждый раз порядочно измучив меня. Однажды отец сумел навсегда прервать ее. Он вошел в избу, разделся, услышал мою одуряющую икоту, недолго думая схватил меня с полатей через брус и прочно поставил на ноги:
— А ну, говори, что еще натворил?!
Я обезумел от страха. Отец был суров на расправу. И икота прошла.
— Вот как тебя лечить надо, — улыбаясь, сказал отец.
После этого икоты как не бывало.
Часто во время игр я разбивался. Ноги и руки были постоянно содраны, оцарапаны, набиты в разных местах. Лечение простое: если можешь дотянуться до раны, надо облизать ее, обслюнявить, и все пройдет. Ссадины и царапины лечили подорожником, прикладывая лист к ушибленному месту. Когда я разбивался и ревел, тетка Таня приговаривала, успокаивая:
— Конечно, рази не больно! По живому-то мясу хоть гладь, хоть скреби, все больно.
Если я расшибался так, что из носа или изо рта появлялась кровь, или разбивал голову, тетка Таня поила меня каким-то снадобьем. Натирала в молоко красного камня, молоко приобретало алый, почти оранжевый цвет. Признаюсь, молоко я так любил, что частенько прибегал к обману. Прихожу домой со слезами.
— Что с тобой?
— Головой ударился больно.
Мама делала массаж головы, а тетка Таня натирала камня, и я с тайным восторгом пил алое, густое и сладкое молоко.
Болезни я вспоминаю еще потому, что им сопутствовали всегда одиночество и тоска.
Конечно, чаще всего я болел осенью и зимой, поэтому и в памяти остались картины этих сезонов. Я сижу у окна. На дворе осень. Я вижу, как груды облаков уходят на север. Они холодные, белоснежные, как зимой. А небо яркое, влажное и голубое. В полдень еще светло. На осине, черемухе и рябине редкие золотые листья. Они сквозят и трепещут на фоне неба. На сучьях и листьях весь день держатся льдинки. Они качаются, высвечиваются под солнцем как хрусталь, тают, уменьшаются в размерах и пропадают.
Я пересаживаюсь к другому окну. Отсюда мне видно, как за домом бушует ветер. А дома уютно. Двойные рамы заклеены и замазаны к зиме. Печь тепло вытоплена. Изба приготовлена к стуже, которая откуда-то только еще подбирается. По улицам, по задам, конопляникам и гумнам кружит ветер. Он несет с собой желтые листья и подметает ими дорогу. Я думаю с тоской и радостью, что до первого снега недалеко, что как-то вечером я усну, а утром проснусь и увижу, что все белым-бело, как во сне. Земля становится пустынной, ветер, дождь, мгла гладят, чистят, охаживают ее. Птиц уже нет. Вороны и галки не в счет. Все замерло до весны.