С каждым годом бабушка, старея и болея, все более и более становится суеверной и набожной. Выходя из дому, она крестит окна и двери. Постоянно «чурает» себя и ограждает словами:
— Чур меня, не тронь меня, нечистая сила.
— Да кто тебя тронет, старая, кому ты нужна этакая? — спрашиваю я, повторяя чужие речи.
— Не зарекайся, — отвечает она. — Ему, дьяволу-то, все равно, что робенок, что старик али даже старуха. Все едино душа. Ему бы только душу смутить. Оскоромилась нонче, вот и заболела, — объясняет она происхождение какой-нибудь новой своей болезни. — Съела в постный день скоромного, блудница этакая. На днях гости были, чай пили, всю посуду измолочнили, проклятые. Вот и болею.
Часто бабушка у своей постели вставала на колени и, устремляя взгляд на иконку, спрятанную в изголовье так, чтобы никто не видел, осматриваясь по сторонам и вздрагивая при каждом шорохе, проговаривала с чувством:
— Горе мне, ибо господь приложил скорбь к болезни моей. Изнемогаю от вздохов моих и не нахожу покоя, господи.
Последнее время бабушка начала скрывать от отца свою набожность, потому что он вступил в партию и не только выбросил из дома все иконы, но и терпеть не мог, когда господа упоминали в разговорах. Василий был пионер и снова, выздоровев, ходил с красным галстуком, а Иван — комсомолец и тоже считал, что с богом надо бороться. Единственный, кому бабушка могла еще показывать веру свою и набожность, был я, поэтому от меня она не скрывалась.
До сих пор помнится мне такая картина. Старая, бессильная бабушка с трудом опускается на колени перед маленьким образком, повешенным на гвоздик около кровати, и шепчет молитвы, и говорит господу о болезнях, и просит его о здоровье. Зимний ветер с неистовой силой швыряет целые тучи снега в большие застекленные рамы, и слышится только тихий говорок бабушки, легкий шорох сухого снега и позвякивание стекол. После бабушка, опираясь руками на кровать, с трудом поднимается, снимает образок с гвоздя и прячет его под постель, чтобы никто не обнаружил. И лицо у нее светлое, довольное и хитрое, будто она обхитрила всех, даже самого господа бога. Она надеется на выздоровление. Мне тоже кажется, что она будет здоровой, потому что ведь я-то поборол все болезни.
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ МИТРОШИ КОСОГО
Митроша Косой был посмешищем всей деревни. Никто его за человека не считал. Так, отребье, а не человек. Охвостье или мякина. Отец не любил его и презрения своего не скрывал. А мне по малолетству казалось, что Митрофан достоин жалости и участия.
Однажды парни-озорники подняли угол дома Митроши Косого на руках и подложили под него шапку. Слух об этом прошел по всей деревне. Мы, конечно, прибежали посмотреть. Митроша ходил около дома убитый горем.
— Эдак-то, — сказал он, сокрушаясь, — они возьмут да и опрокинут его как-нибудь ночью. Вишь, они какие здоровые. Да и шапки жалко. Отдали бы мне, дак я бы еще поносил.
Изба его, сделанная по-дымному, крытая соломой и поросшая сверху донизу темно-зеленым мхом, как старый гриб, чудом держалась на подпорках, будто подбоченилась, руки в боки поставила. Середка крыши провисла, как хребет у старой кобылы. Такой развалюхи не было ни у кого. Как они там жили, Митроша, его жена и их многочисленные дети, было загадкой.
Хотя и бедно жила деревня Малый Перелаз, но все дворы были обнесены у кого изгородью, у кого даже забором. Только Митроше Косому нечего было огораживать: ни хлева, ни конюшни, ни сарая, ни гумна у него не было. Были у него когда-то ворота, и те развалились, а потом в печь пошли. Даже амбар как-то зимой Митроша на дрова продал.
Митрофан давно примирился с бедностью и безысходностью своего положения. Но причину нищеты видел в некой предначертанной свыше судьбе.
— Не оттого оголел, — объяснял он, — что мало работал или сладко пил-ел, а так богу угодно. Судьба.
На самом-то деле он был ленив. Вот за это главным образом отец и не любил его. В деревне смеялись, что Митроша Косой полатями печь топит, лишь бы только в лес не ездить. Когда ему указывали на печальное состояние его дома и укоряли в безделье, он объяснял:
— В дождь крыши не кроют, а в вёдро незачем — и так сухо.
Лень и ничегонеделание свое он оправдывал довольно убедительно. Видимо, немало думал об этом.
— Вот ты, — говорил он, например, мужику, который был богаче его, — рано встаешь, поздно спать ложишься, в богатстве живешь. Ведь правда? А я ем не досыта свой хлеб печали, зато мне бог дает сон сладкий. Рано ложусь и поздно встаю. Вот и прикинь.