Бабка Парашкева слушала его, открыв рот. Тогда Митрофан переходил к маме:
— И ты такая добрая да ласковая, и сердце-то у тебя золотое, и на свет-то ты родилась мужикам на радость. Это уж сразу видно. Такой уж тебя бог сотворил.
Мама смотрела на него одобрительно: какой же хороший мужик, этот Митрофан. Польщенное самолюбие кого угодно превратит в простофилю.
Митроша Косой любил выпить. При этом он обычно вспоминал о боге.
— Ты, кума, подумай, — говорил он маме и одновременно обращался к бабушке: — Да и ты, бабка Парашкева, послушай. Правда ведь, всякая тварь бога хвалить должна? Так вот и я. Я когда стакан подыму, дак ведь ни разу не забуду сказать: «Ну, с богом!» Ни одного стакана без бога не приму, оттого он мне и здоровье дает.
Бабка Парашкева насмешливо ухмылялась:
— Допраздничный ты гуляка, Митроша, вот ты кто. Тебе бы только к вечеру напиться.
— Ох, бабка Парашкева, обижаешь, — смиренно отвечал он.
Вечно голодный и помыкаемый всеми, Митроша Косой, выпив и наевшись, снова обращался к богу, утешаясь верой в него.
— Все от бога, — говорил он. — Хотя и хлеба нет, и надеяться не на что, а я всегда радуюсь о господе и веселюсь, потому он сила моя, он на стороне бедных. Куда богатого конь везет, нашего брата безлошадного бог несет.
Постепенно пьянея, Митроша начинал хвалить свою жизнь и рассуждал так:
— А много ли мне надо? Кто малым доволен, тот у бога не забыт. Это перво-наперво. А потом, бабка Парашкева, и тебе, Серафима, скажу по чести: меня вся волость любит. Вы спроси́те: кто не знает Митрошу Косого? А спроси́те: кто не любит? То-то. Богатому такого уважения да дружбы ни в жисть не знавать.
Иногда Митрофан перепивал. Тогда у него сначала пробуждался интерес и зависть к хорошей жизни, которой, по его мнению, жили окружающие.
— Хорошо, поди, жить в изобилии, — мечтал он, и слезы текли по его дряблым щекам.
Потом он начинал плакать навзрыд и скрипеть зубами, но быстро успокаивался и утешал себя:
— Дак ведь сверх земли не положат и нищего похоронят. Че я уж убиваюсь-то так!
— Похороним, Митроша, похороним, — уверенно говорила бабка Парашкева, — ты только умри.
Митрофан снова рыдал. Теперь уже его успокаивал дедушка, который тогда еще был жив:
— Не слушай ее, Митрофан. Баба она и есть баба.
Митрофан снова успокаивался и говорил:
— Ох, дед Ефим, моя баба тоже была крапива, не лучше твоей, да на нее мороз пал. Болести разные пришли, дак спокойная стала. А то ведь никак, бывало, к ней не подъедешь. И бил ее, и пужал. А сейчас вот поутихла: болеть начала, успокоилась. Вроде лучше стала, и мне не жисть, а рай наступил. Теперь-то я не боюсь никого, кроме бога самого.
Митроша в это время становился противным, и мне хотелось, чтобы его поскорее вытурили.
Иногда с Митрофаном выпивал и дед Ефим. Тогда Митрофан предлагал:
— А что, дед Ефим, за хлеб, за соль, за щи, за винцо хозяйке спляшем, песенку споем? Как ты?
И наступало веселье. Митрофан тяжело отрывался от лавки. Дедушка начинал сидя притопывать. Их старческие фигуры изображали отраду, веселье и удаль. Оба впадали в радостное расположение духа.
— Вот почему я пью, — объяснял Митрофан. — Для веселья токмо. Ох, веселая голова моя, беззаботная!
Глаз у Митроши блестел от вина, и хмель седел в кудрях старика.
— Пей вино, да не брагу, люби девку, а не бабу, — начинал речитативом Митрофан. Он ходил по кругу, приседал и притопывал, руками размахивал, ноги вскидывал то вверх, то в стороны. Дедушка следовал за Митрошей, припевая:
— У нас вино по три деньги ведро, хоть пей, хоть лей, хоть окачивайся.
— Запили заплатки, загуляли лоскутки, — говорила мама со смехом и укоризной, глядя, как пляшут пьяные Митроша Косой и дед Ефим.
— Ой вы, девки мои, веселянки мои, — пел Митрофан, — глядя на пиво, и плясать хорошо.
Потом все успокаивалось, и на Митрошу нападал жор. Мама подкладывала картошки, луку, хлеба, подливала квасу. Все исчезало моментально. Довольный своей сытостью Митрофан хвалился:
— Опричь хлеба святого да вина проклятого всякая пища приедчива.
Потом, видно, у Митрофана пробивалась совесть. Он благодарил хозяев:
— Уж так употчевался, что хоть выжми.
Оправдывая свое нахлебничество и побирательство, говорил нашим:
— Когда уродит господь хлебушка, тогда и мы бражки наварим.
Дед Ефим кивал и поддакивал, а бабка Парашкева не была столь легковерной.