— Ну да, дождешься от тебя, когда не посеял ничего, — говорила она Митроше.
Но Митроша Косой был не настолько глуп, чтобы ссориться. Он пускался на хитрость, чтобы показать, что не обижается.
— Ну, к нам загащивайте, — приглашал он хозяев.
А бабушка и тут не могла ничего поделать со своим характером.
— У пьяного семь коров доится, — говорила она насмешливо, — а проспится, так и переходницы нет.
Но Митроша гордо выдерживал молчание. Он подходил к деду Ефиму и чмокал его в ухо, намеревался расцеловаться с женщинами, но бабка Парашкева отмахивалась от него и с угрозой говорила:
— Иди-иди. Уходи.
Митроша смотрел растерянно, а дедушка старался его успокоить:
— Ниче, Митрофанушко, ниче. Слышал, поди, с нового году всех старух в воду?
Выходя из избы, Митроша замечал висевший на стене хмель, обнимал его, вдыхал шумно запах, пытался переступить порог, спотыкался и падал в сени.
— Вот до че допил, — говорила бабушка, — сам себя не видит.
А дед Ефим, увидев, как Митроша упал в холодных сенях, с жалостью произносил:
— Митрофан-то совсем с изъяном стал. Вишь, уже на ногах не держится. А выпил-то, кажись, всего ничего.
Когда дед и Митроша пили и ели, а потом пели и плясали, казалось, до чего было хорошо. А когда дед говорил неразборчиво, слюни текли по бороде и сам он еле на ногах держался, а Митроша пьяный в сенях валялся, как свинья, на душе становилось тяжело, противно, будто проглотил что-то нечистое и вот-вот тебя вырвет. Я укладывал Саньку на полати и говорил ему тихо, чтобы никто не услышал:
— Я бы все это вино свиньям вылил.
Санька шептал в ответ:
— Давай возьмем и выпустим, когда днем все уйдут.
Но договор наш оказывался невыполнимым: когда днем мы улучали момент, чтобы осуществить задуманное, то пьяной браги нигде не могли найти — этот продукт у нас не застаивался.
Как-то бежал я по деревне и вижу: у дома Степана Фалалеева, самого богатого мужика, стоит Митрофан с пустым мешком в руке. Он робко скребется в стекло и тихо, неуверенно произносит:
— Миколаич.
Опять поскребет и снова просит:
— Миколаич.
Степан выходит на крыльцо.
— Ну, че те? — спрашивает он лениво.
— Да ведь к вашему благонисхождению. Прояви смирение и милость, низойди ко мне, Миколаич. Прости прегрешения мои.
— Опять займовать пришел? — грубо прерывает его пение хозяин.
— Помилосердствуй, Степан Миколаич, вишь, житье у меня какое. Жить нечем, и умереть не дает господь. Совсем нужда заела.
А Степан в это время внимательно наблюдает за уткой, которая деловито ходит по двору и энергично подбирает все съестное, и, показывая на нее, говорит:
— Ты посмотри: все жрет. Видно, прожорливее тебя, Митрошка, да утки нет никого.
Митрофан униженно хмыкает, изображает смешок и поддакивает:
— Истинно, Миколаич, жрет, только за ушами трещит. Позавидуешь.
А Степан поворачивается, входит в сени и захлопывает дверь. Митрофан опять подходит к окну и скребет по стеклу. Степан выходит.
— Миколаич, — начинает упрашивать Митрофан, — черпни мучки в котомку, и все. А то баба совсем заела.
Но Степан неумолим:
— Я тебя уже с бирки срезал.
— Миколаич… — тянет Митрофан.
— Я с тобой уже счет кончил. Я тебе долг простил. Че те еще?
Но Митрофан не собирается уходить.
— Спаси и помилуй меня, Миколаич. В день бедствия избавит тебя господь, сохранит и сбережет твою жизнь. И блажен ты будешь на земле.
Степан ухмыляется, а Митрофан продолжает:
— А заткнешь ухо от вопля бедного, так сам будешь вопить и не будешь услышан. Учти, Миколаич: богатого и бедного один бог создал.
Степан замечает в его сладкой речи тайную угрозу и прикрикивает:
— Ну-ну, ты выспрашивай, да не выстращивай! Угроза не просьба.
Говорит он строго, а сам все-таки направляется в дом за мукой и безменом.
Когда Степан выходит с мукой и безменом, Митроша даже подпрыгивает от радости. Заметив это, Степан произносит, чтобы попугать его:
— Ты, Митрошка, должник несостоятельный, безнадежный.
— Дак я же ведь прошу не даром.
— Ишь ты, даром. Чего загнул! Даром-то скворец гнездо вьет.
— Дак ведь скажи, сколько возвратить, так и будет.
— А ты сам сообрази, что вернее-то.
Митроша хлопает глазами и разводит руками, а толку нет. Потом его осеняет:
— Я тебе десять ден отработаю по лету.
Степан доволен. Но в это время к ним подходит отец. Он с ходу начинает попрекать Митрофана:
— Че это ты, кум, больно себя унижаешь?
— Дак ведь на него, как на солнце, во все глаза-то не взглянешь, — начинает оправдываться Митрофан.