Но отец не слушает его ответ, а обращается к Степану:
— А ты че это безменом-то вешаешь? А ты знаешь, что безмен еще царь запретил, а ты при советской власти? Али тебе это незнамо?
Отец берет у Митрофана мешок с мукой, подступает к Степану, норовя выхватить безмен.
— Дай, говорю! — кричит он на Степана. — Дай без греха!
Степан отдает. Отец подзывает меня:
— Ну-ка, Ефимка, погляди. Я не вижу тут ничего. У тебя глаза-то острее.
Митрофан выравнивает груз на безмене. Я гляжу, где оказалась подвижная точка отсчета.
— Десять по фунту — это десять фунтов, — рассуждаю я вслух при общем молчании. — Затем десять по два фунта — это будет двадцать фунтов. Десять да двадцать — получится тридцать фунтов.
— А сколько в пуде? — спрашивает меня отец.
— Сорок, — отвечаю я.
Тогда отец набрасывается на Степана:
— Ну, гляди, бессовестный! Ребенок знает, а ты не знаешь?
Митрофан поддерживает отца:
— Сплутатор настоящий. А то как же?
— Ну, ошибся, — оправдывается Степан. — С кем не бывает.
Митроша и за ним повторяет:
— Это точно. С кем не бывает.
Но отец входит в сени. Ставит мешок на весы, кладет пудовую гирю и указывает:
— Давай еще десять фунтов.
Степан насыпает.
Я собираюсь уходить, когда Степан кричит в избу:
— Анна! Где ты там?
— Ай, Степан Миколаич! — откликается жена.
— Ну-ко, принеси ковшик!
Анна приносит брагу в ковше. Все отпивают: сначала отец, потом Степан, последний — Митроша Косой. Анна снова приносит. Все опять отпивают в той же последовательности. Степан ухмыляется:
— Так бы вот и сразу, по-мирски да по-людски. А то «бессовестный»… А я еще с утра думал: что это левое ухо горит? Напраслину слушать, думаю. Так и есть. Кто еще похвалит или правду скажет? Время теперь не такое. Советская власть.
Отец хмурится, но ничего не отвечает. Прощаются. Степан выходит провожать. Я тоже выскакиваю из дому и стою в стороне: от пьяных всего можно ожидать, так что осторожность не помешает.
Степан вдруг говорит, обращаясь к отцу:
— Вот ты, кум, меня завсе стыдишь да ругаешь.
— Ну?
— А ты-то, Егор Ефимович, сочувствующий… Ведь слово-то какое придумали! Ты-то во что кладешь совесть свою, во что оцениваешь? Ну, Митрошка Косой, это ладно. Его и за человека-то никто не считает. А ты-то? Тебе человек ковш браги поставил, так и басок больно стал?
Отец хватает Степана за грудь. Митроша подпрыгивает и выкрикивает:
— Дай ему, Ефимыч, дай!
— А ты сперва муку возверни! — кричит Степан.
И тут Митрофан не выдерживает:
— А-а-а, да провались она вся!
Митроша торопливо и судорожно развязывает мешок и начинает высыпать муку на зеленую траву вокруг себя.
— На́ тебе! — кричит Митрофан. — Подавись ей, сожри ее вместе с землей-матушкой!
Я прибегаю в дом Митроши Косого, чтобы сообщить его жене о случившемся.
Через какое-то время Авдотья Косая, получившая такое прозвище по мужу, и трое ее детей уже собирают муку, рассыпанную по траве. Митроша стоит и смотрит на них виновато.
— Глаза бы мои на тебя не глядели, — ругается Авдотья. — Лопнуть никак не может. Все глохчет и глохчет.
Вот тебе и «не боюсь никого, кроме бога одного» — стоит перед бабой и слов не находит. Авдотья кричит на всю улицу:
— Гордость-то свою не показывай! Где она, гордость-то твоя? Вот они, проклятые, вся гордость твоя, — Авдотья показывает на ползающих по траве детей. — Больше другого-то ничего не умеешь.
Но Митрофан мало-помалу приходит в себя.
— Ниче, Авдоть, будет и на нашей улице праздник, — говорит он, стараясь успокоить бабу.
Но та успокоиться не в состоянии, поэтому продолжает орать:
— Да у тя он, праздник-то, почитай, кажин день! Нашел чем обрадовать!
— Ты, баба, замолчи. Советская власть… — начинает Митроша грозно, но Авдотья ревом заглушает его голос.
Митроша тяжело нагибается, встает на колени, начинает обирать муку с травы и жалуется на моего отца:
— Ох, Егор, Егор, вишь, что наделал!
Отец смотрит на него с презрением и говорит:
— И это человек? Разве это человек?!
А мне Митрофана жалко, и в то же время все внутри меня протестует против того, как он ведет себя.
Когда Егор Житов создавал коммуну в деревне Малый Перелаз, мой отец был против того, чтобы в нее принимать таких, как Митроша Косой.
Егор Житов учил отца:
— Беспартийный ты, Егор Ефимович, потому и рассуждаешь так. Советская власть должна опираться на самых беднеющих.