— Так он же бездельник. Он ведь, когда ночным сторожем по деревне ходит, ни разу в колотушку не ударит, всю ночь спит.
В порядке очереди все мужики отбывали эту повинность.
— А ты подумай-ко, Егор Ефимович, почему это, — разъяснял Егор Житов. — Ну-ко, покумекай. А разве не потому, что за свое добро ему не страшно? Мокрый дождя не боится. Ну, че у него украсть можно? А ты погляди еще и с другой стороны. Стучи он колотушкой, так, не дай бог, спугнет кого-нибудь. А так, пока он спит, глядишь, кто-нибудь и осмелится да у богатого че-нито украдет. И то бедняку радость.
— Не-е-ет, — упорствовал отец, — не выйдет из него коммунара, из этого нахлебника. Он уж родился таким.
— Ну и что? — продолжал разъяснять Егор Житов. — Мы должны выварить его в коммунарском котле, чтобы от него все, что от царя есть, отвалилось. Чтобы он стал трудящимся, как мы все.
— Не будет он трудящим, — настаивал отец, — помяни меня.
Митрошу Косого в конце концов приняли в коммуну. Но работать он не хотел.
Однажды я услышал разговор отца с Митрошей в конторе. Отец спрашивал сурово:
— А вот скажи мне, Митроша Косой, зачем ты в коммуну вступил?
— Дак ведь все пошли, и я не хуже других, — начал весело Митрофан.
— А оказалось, что хуже. Все работают, не жалеют себя. Только ты отлыниваешь. Исключим тебя за то, что работать не хочешь.
— А кто работать хотит? — поднялся Митроша. — Кому это больно хотца?
— Так вот я тебе говорю, — повторил отец, — что все работают, сил не жалеют. А тебя выгоним.
Но Митроша бодро ответил:
— Выгонишь, в другую коммуну уйду. Теперь вот, говорят, всех в коммуны сгоняют. На Большом Перелазе коммуна, на Шмонихе и Паутихе коммуна, даже на Бельнике коммуна. Только, бают, в Вичевщине мужики против. Дак известно, что там во всей деревне одни кулаки живут, сплутаторы. Слышал, верно, решение такое вышло: всех по большой дороге да в Сибирь сошлют.
— Вот бы и тебя с ними, — поддержал разговор отец.
Митроша обиделся:
— А меня за что? Кому я зло причинил? Кому я что сделал?
— Вот в том-то и дело, что ты ничего не делаешь, дармоед.
— Ты че это меня все бездельем попрекаешь? Да я, может, уже все грехи замолил своим поведением дальнеющим!
Отец смотрит тяжело и осуждающе:
— Так ты же только пьешь да у кухни околачиваешься. Бабы жалуются.
Митроша начинает ходить вокруг да около:
— А что, Егор Ефимович, делать остается: по которой реке плыть, ту и воду пить.
Отец снова пугает:
— Дождешься, исключим тебя из коммуны. И вообще: что тебе эта коммуна?
— Да как же, я человеком стал! — взрывается Митроша.
— Ну а все-таки скажи, чем же тебе эта наша коммуна понравилась?
— А вот тем, что я свободен, как царь.
— Как это?
— А вот так. Утром встал и знаешь, что накормят. Беспокоиться не о чем. И что хочу, то и делаю.
— А что ты всегда делать хочешь?
— Ну, мало ли что.
— А ты закоулками-то не виляй. Ишь какой. Ну?
— А ничего не делать. Не работать.
— Как же так ничего не делать? А пить-есть? Ты же за семерых жрешь.
— Э-э-э, — тянет Митрофан, — пить — это удовольствие, а не работа. Есть — это нужда нутряная, без нее нельзя. А работать — это совсем другое. Работать всегда заставляют. Вот это никогда не хотишь.
— Значит, работать не будешь? — спрашивает отец.
— Вот если бы работа такая была, чтобы по нраву, тогда бы я за милую душу.
— А какая тебе по нраву?
— А вот чтобы распоряжаться, каким-никаким начальником.
— Нет, Митрофан Павлович, распоряжаться у нас есть кому без тебя, а вот если и дальше работать не будешь, выгоним тебя из коммуны. Учти.
Но Митрошу Косого голыми руками не возьмешь.
— А выгнать меня, Егор Ефимович, Егор Житов не даст, — сказал он. — Я беднеющий. Я безлошадный. Это при царе меня сплуатировали. Хватит. Меня советская власть содержать должна. Отец плюнул:
— Вот дармоед!
Жизнь Митроши Косого клонилась к закату. Прошло несколько лет. Степана Фалалеева раскулачили и выслали в Сибирь. Егор Житов ездил по Перелазовскому уезду и создавал коммуны. Председателем коммуны «Красный Перелаз» в нашей деревне временно стал отец. В это время и произошла история с Митрошей Косым.
Утром зимой в столовую коммуны внесли вещи, описанные и изъятые у Степана Николаевича и Алеши-зятя при раскулачивании. Уполномоченный из волости вытащил список, начал читать:
— Тулуп с суконным верхом, трех зим; борчатый, из простых русских мерлушек; и борчатый, из калмыцких мерлушек.
Отец откладывает тулупы в сторону. Уполномоченный удивляется: