— Ты смотри, три тулупа на семью. Вот мироеды!
Отец поясняет:
— Так ведь три мужика в доме. У каждого по тулупу. В хороших руках на весь век хватит. Износу не будет. Овчины дубленые, дождя не боятся. Вот ведь как.
В это время в столовую вошел Митроша Косой.
— Мое почтенье, — сказал он, низко кланяясь.
Уполномоченный узнал его:
— А, Митрофан Павлович, входи, входи.
Во время раскулачивания не нашли мужика, который вывел бы из конюшни лошадей Степана Николаевича, а также из хлева коров, овец и свиней и перегнал бы их во двор коммуны. А Митроша Косой сделал это не только с удовольствием, но и с гордостью.
Митрофан был рад, что уполномоченный узнал его, и встал к печке, прислонился к ней спиной, стараясь согреться.
— Ну что, — заметил уполномоченный, — застала зима сватью в летнем платье?
Митрофан вздрагивал, начиная разогреваться.
— Что поделаешь, — ответил он, — в зиму шубы не занимают.
— Холодно небось в таком зипунишке-то, Митрофан?
— Уж больно студено.
На нем был зипун — русский кафтан без воротника, или, как в деревне называли такую одежду, тяжелко, из серого домотканого сукна, с короткой спинкой. Он был так заношен, так затаскан и ветх, что невозможно было определить ни первоначальный его цвет, ни форму. Боры сзади и по бокам имели вид тряпок, неизвестно зачем приложенных к зипуну.
— Да, пообносился ты. Повидал непогоды, видно, кафтан-то твой, — улыбаясь, проговорил уполномоченный.
Но Митрофан храбрился:
— Это после дождя однажды шуба моя выскорбла. Под дождь осенью попал.
— Разве это шуба? — удивился уполномоченный.
— А ты не видишь? — обиделся Митрофан. — Гли-ко, на таком месте стоит, а не знает, что шуба из овчин шьется.
Распоясался Митрофан, развернул полы зипуна. Из-под драной подкладки выглянули клочья кудели. Все засмеялись.
— Кафтан-то старый, — сказал Митрофан, — да дыры новые. Вот что греет нашего брата.
Уполномоченный решительно встал, шагнул к тулупам, выбрал самый хороший, подошел к Митрофану.
— А ну-ка, примерь.
— Как?
— Вот так и примерь.
Митрофан неловко, непривычно надел тулуп.
— Вот и носи, — сказал уполномоченный.
— Как носи?
— Так и носи. Тебе советская власть его дает.
Митрофан запахнулся, уткнулся в шерсть воротника, потянул в себя носом, подпрыгнул и пошел плясать по столовой.
— Вот это советская власть! — выкрикивал он в лад прыжкам, обозначавшим танец. — Вот это власть рабочих и крестьян!
Потом остановился перед уполномоченным:
— Вот еще бы поесть сейчас. А то совсем отощал.
С этими словами он распахнул тулуп, расстегнул зипун, поднял рубаху и оголил живот:
— Вот посмотри, товарищ из волости, до чего отощал. Совсем безживотным стал. Смотри, какое у меня брюхо-то впалое, совсем полое.
Но отец взглянул на него неодобрительно. Митрофан глубоко запахнулся в тулуп и с тревогой ожидал, что скажет отец. А отец сказал совсем просто и нестрашно:
— Не боишься чужое-то надеть?
Митрофан просиял от облегчения: он думал, что отец велит снять тулуп и снова положить в груду вещей, описанных у кулаков. Он с легкостью ответил:
— А какой же он, тулуп-то, чужой? Он теперь наш. Мы Степку-то ликвидировали как класс. Добьемся мы сейчас всего собственной рукой. Не поверишь, Егор Ефимович, оболок я этот тулуп-то, ну совсем как Степан Миколаич сделался.
Но отец не удостоил его вниманием, поэтому слушать не стал, а повернулся к уполномоченному:
— Ты и в самом деле отдаешь тулуп Митроше Косому? Не шутишь, случайно?
— А что? Имеем право бедноту поддержать или нет?
— Имеем. Но вот я тебе что скажу: плохо не клади, в грех не вводи.
— Это как понимать?
— А очень просто: пропьет он его завтра же, помяни меня.
Митрофана даже передернуло. Ему страшно было расставаться с тулупом.
— Да ей-богу! Провалиться мне!
— Э-э-э, клятва твоя до первого поднесения.
— Дак ведь я не на богатого мужика шлюсь, а на бога! — с трепетом выкрикнул Митрофан, понимая, что его божбе не верят.
— Безгуменник он, — сказал отец.
— Ну и что? Мы и добиваемся, чтобы все жили хорошо, — пояснил уполномоченный.
— Дурной он, у него вовек такого тулупа не бывало, он не знает, что делать с ним. Пропьет он.
— Так давайте поверим ему как пролетарию. Нечто он без разума совсем?
— В том-то и дело. Ты его на берег, а он в воду. Не вытащишь его.
— Ну, давай еще раз поверим. Ты, Митрофан Павлович, учти, я тебя под свою личную ответственность беру. Не подведи меня.