Митрофан торопливо кивал головой и клялся:
— Да неужели я враг самому себе? Неужели так всю жизнь и жить в холоде да в голоде? Да неужели и к нашему берегу так и не привалит хорошее дерево? Неужели я такого человека, как вы, подведу?
Он поспешно ушел.
Уполномоченный оправдывался перед отцом:
— На вид мужик сообразительный. Понимает все. Неужели обманет?
Отец угрюмо сказал:
— Всякий гад на свой лад. Умеет он казанской сиротой притвориться.
На следующее утро я увидел Митрофана на дворе. Он щеголял в тулупе Степана Николаевича. Сначала, забыв вчерашнее, я не узнал его. Привык видеть его в рваной одежонке, которая одна была на все сезоны, а тут вдруг, на тебе, богатый тулуп и в нем — Митроша Косой. Я от неожиданности остановился и стоял разинув рот. Митроша заметил, какое впечатление он произвел на меня, и тоже остановился. Распахнул тулуп, чтобы я увидел длинную и густую шерсть на овчинах, и гордо заявил:
— Вишь, полномоченный за раскулачивание дал. Им без меня ничего бы не сделать. Я как Степку-то Миколина напужал, я те дам! Я был ничем, да? А теперь я стал всем. Слышал? Да теперь я кого угодно раскулачу, хоть отца твоего, хоть самого Егора Житова. Вот тебе и на!
Митрофан щеголял в тулупе. Но недолго торжествовала справедливость. В воскресенье он поехал в Большой Перелаз. Отец лошади ему не дал, сказал, что нечего ему в селе делать. Кто-то из проезжавших мимо мужиков подсадил его к себе в сани, и Митрофан в веселом расположении духа, с настроением счастья и благодушия укатил в село. Как же в таком тулупе не показаться в волости?
А ночью Малый Перелаз был разбужен пением и криками пьяного Митроши Косого. Он шел раздетый, дрожал от холода и предчувствия наказания, но пел, стараясь показать себя лихим кутилой.
Тулуп Степана Николаевича был пропит Митрошей Косым решительно и бесповоротно. Но не хмель беда, а похмелье. Утром отец послал меня за Митрофаном:
— Приведи этого старого козла. Да чтобы сразу шел!
Я прибежал в старый дом, где жил Митрофан, открыл дверь и вошел. Митрофан спал, как спят после пьянки. Я начал его будить. Он отпихивал меня руками и ногами. Только когда я крикнул что есть силы: «Дедушка Митрофан, тебя отец зовет!» — хмель и сон враз слетели со старика. Он вскочил на ноги и как ни в чем не бывало проговорил:
— Вот он я. Чего изволите?
— Отец зовет. Приведи, говорит, этого старого козла ко мне.
Митрофан шел робко и пытался оправдаться передо мной:
— Ты, Ефимка, посуди: грех да беда на кого не живет? Небось и отец твой, Егор Ефимович-то, он у нас сейчас председатель, дай ему господь здоровья хорошего… Небось и Егор Ефимович молод бывал, так тоже с грехом живал?
— Так ты же, дедушка Митрофан, старик. Какой грех у старика? — спрашивал я, недоумевая.
— Ну дак и что? Значит, молодым не грешил. Так, что ли? Вот сейчас приходится грешить. Надо ведь свое взять.
Митрофан приоткрыл дверь, ведущую в нашу комнату, увидел сидящего там отца и с опаской, страхом и тревогой остановился, словно провинившаяся собака, которая понимает, что ее будут бить. Поклонившись отцу, он проблеял:
— Не во гнев твоей милости…
Отец встал, подошел к двери. Распахнул ее широко перед растерявшимся Митрофаном, сказал сурово:
— Ну, что заглядываешь, как собака в кувшин? Заходи да выкладывай свою повинную.
— Дак голова болит, — залепетал Митрофан.
— Ничего, — сказал отец, — заду легче. Садись.
Митрофан сел. Начался допрос:
— Ты мне вот что скажи: ездил вчера в волость?
— Кто? Я?
— А кто же? Я, что ли?
— Я? Ездил.
— Ты что это сам свою седую бороду-то оплевал?
— Бороду-то?
— А что же еще?
— Дак ведь, Егор Ефимович, что поделаешь-то. Мой грех до меня дошел. Покарал меня бог за вину мою.
Митрофан заехал пятерней под пиджак и стал широко и настойчиво чесать спину.
— Ну-ну, давай выкладывай, хватит чесаться-то.
— Дак ведь как перед богом, Егор Ефимович!
— Ну?
— Дак ведь и трех ден я его не носил, проклятого. Вот вредный тулуп! Весь в Степу Миколина. Во всю жизнь ни разу никому в карман не заглядывал. Со мной этого и в заводе не числилось, чтобы я украл у кого грош али причинил кому убыток. А тут на́ тебе, запнулся за чужое, все равно что уворовал.
— Да, видно, случая такого не подворачивалось. Возможностей не имел. Так, что ли?
Отец сел удобнее, успокоился, сказал:
— Ну, давай всю подноготную и не ври. Все, как было, говори.
Митрофан обрадовался, ожил:
— Все-все, Егор Ефимович, как перед богом…