Остановился Митрофан, заплакал.
— Я тя, Егор Ефимович, Христом богом молю: убей ты меня по заслугам моим.
— Рук мне о тебя марать не хочется, — сурово сказал отец.
Митроша Косой упал ему в ноги и начал как-то странно карабкаться — полез вверх, цепляясь за отцовы ноги, хватаясь руками за полы пиджака, не по-человечески шаркая ногами по полу.
— Ты мне дурака не играй! — крикнул отец. — Я тебе быстро голову к плечам приставлю.
Митрофан отпрянул, испугавшись всерьез. Отец плюнул:
— Нет, видно, правду говорят: дай бог недруга, да умного, а друг да дурак — наплачешься с ним.
Митроша, обиженный, умолк.
— Так что же, — сказал отец, — почему ты продал тулуп-то? Он ведь не тобой заработан был, Или кулацкий тулуп нашему брату бедняку не по плечу, тяжелый больно?
— Дак ведь что делать, — вздохнул Митроша. — Сам знаю, больно нехорошо получилось.
Потом Митроша вскочил на ноги, потряс кулаком в сторону Поскотины и закричал:
— Ну, попадись ты мне, зверь, я тебе ребра пересчитаю!
Отец тяжелой рукой осадил его:
— Ничего, свидитесь еще. Судить вместе будем. И тебя, и его. — Он встал и сказал сурово: — Так вот, имей в виду: судить будем.
Митроша Косой вскочил и стоял в робком ожидании, пытаясь оправдаться:
— Ну, его-то да. А меня-то за что?
— Смотреть я на тебя не хочу, гнида, — ответил отец и подтолкнул Митрошу: — Иди, дармоед, в тюрьме оправдаешься, может.
Митроша Косой понял, что можно подобру-поздорову уйти, и быстро выскочил из комнаты, будто выкатился. Отец с силой захлопнул за ним дверь, так что стекла в рамах задрожали.
Кто бы мог подумать, что на следующее утро пьяного Митрофана Павловича Леденцова найдут мертвым у изгороди. Он лежал лицом вниз, неодетый, с непокрытой головой. Его лысый и желтый череп был похож на худое колено, высунувшееся из драной штанины. Рука обнимала нижнюю жердь, примерзнув к ней. Рубашка подвернулась вверх. И был Митроша Косой настолько худ, что, казалось, виднелись ребра.
У ВОРОТ КОММУНЫ
Когда мне исполнилось шесть лет, в жизни моей наступила перемена. Вечером, накануне юрьева дня, отец посадил меня на лавку рядом с собой и начал разговор:
— Так вот, Ефим, ты уже вырос. Хватит собак гонять.
Я, конечно, обиделся и голову опустил. Разве он не знает, что я за младшими присматриваю: Саньке всего три года, а Дарья еще не ходит? Разве он не видит, сколько с ними возни?
Отец нахмурился и сказал:
— Ну вот, поговори с ним по-хорошему.
Я поднял голову, чтобы показать, что никакой обиды нет, но отец сказал:
— Ишь, какой гордый!
Потом, видимо, пожалел меня все-таки и начал говорить спокойно:
— Ты подумай, садовая твоя голова, вот о чем. Санька уже не маленький. Он сам за собой должен присматривать, нечего его баловать, а то потом не справишься. Да и за Дарьей он приглядит — дело нехитрое. Я в его-то годы чуть что не пахал.
Отец посидел молча, затянулся самосадом и выпустил дым кольцами к потолку. Он это умел делать хорошо.
— А ты на работу пойдешь. Семье будешь помогать, трудодни зарабатывать. Ты видишь, мы из последних сил тянемся. Иван и Василий намного ли тебя старше, а за мужиков работают.
Ивану было пятнадцать, Василию одиннадцать лет.
— Так ведь я рази против? Я пойду. Куда скажешь, пойду, — поспешно согласился я.
— Вот так, — отрезал отец, — коров пасти будешь в Поскотине. Учти, сам Егор Житов тебя выбрал. Всех перебрал, на тебя указал. Работа ответственная. Каждого туда не посадишь.
Снова затянулся, пустил дым мне в лицо, улыбнулся:
— Ты парень умный. Тебя на мякине не проведешь.
Я обрадовался, потому что никогда прежде отец не говорил со мной как со взрослым, и спросил, невольно поддавшись его манере вести разговор:
— Я стреляный воробей?
Отцу понравилось. Он положил свою огромную жесткую пятерню на мою голову так, что указательный палец оказался на носу, шутя нажал, и у меня слезы из глаз покатились.
— Стреляный. Ты у меня первый парень в коммуне.
Отец встал, собираясь уходить.
— Завтра утром, когда надо, мать разбудит и соберет. А сейчас ложись. Завтра бабы скажут, что делать.
Отец ушел, а я сидел один и думал. Я думал о том, сколько всего свалилось на меня вдруг, — задохнуться можно.
Итак, я буду ходить в Поскотину. Мне всегда казалось, что этому лесу нет ни конца ни края. Мудрено ли, что страх начал подкрадываться ко мне, стоило только представить, что может случиться. Бабка Парашкева не раз пугала меня лешим, который водится в лесу (чтобы я туда не ходил). И зимой и летом в деревне слышно было, как лес шумит. И никогда от этого весело не было, всегда становилось жутко. Зимой оттуда раздавался берущий за душу протяжный и заунывный вой волков. Ночью ухали птицы, которые, я слышал, днем не видят. По осени бродили дикие лошади — так у нас называли лосей. Было чего бояться.