Проснувшись, я обернулся к изгороди и окаменел. По озимому полю бегала растрепанная баба, ругалась, как мужик, и бросала землей в корову. Я подпрыгнул и побежал. Сердце мое сжалось от испуга: на костлявом бедре коровы я увидел выжженное тавро со знакомыми буквами К и П — это означало, что корова из коммуны «Красный Перелаз», то есть наша. Я обошел ее и погнал к изгороди. Баба орала на меня:
— Где тебя леший носит? Поставили, так карауль!
Я загнал корову в Поскотину и заделывал дыру в изгороди, когда баба подошла ко мне совсем близко. Я отошел на всякий случай в сторонку. От такой всего ожидать можно.
— Другой раз, — угрожала баба, — корову уведу. Тоды че хошь делай. Вот те тоды от Егорки-председателя попадет.
Уходя, она никак не могла успокоиться и продолжала ворчать, хотя знала, что никого близко не было:
— Его поставили тут на дело, а он по лесу хлыщет.
Заделав изгородь, я увидел, что та же корова стоит и, не шелохнувшись, смотрит в поле, не прекращая жвачки. Я взял сук и побежал к ней. Увидев мою решимость, она неохотно направилась в лес, искоса поглядывая на меня и недовольно мыча.
С тех пор пошли дни за днями, и я начал привыкать к своему положению.
Каждое утро я привычно вскакивал, быстро, без особого интереса ел и убегал в Поскотину, не ожидая ни от кого ни понуканий, ни помощи. Вся моя жизнь отныне зависела от погоды. Солнце, ветер и дождь определяли состояние моей маленькой души.
В солнечную погоду было еще ничего. Я шел легко, то насвистывая, то напевая. Но когда небо покрывалось тучами и в лесу сразу становилось темно и холодно, я ускорял шаг. Я торопился к ручью, будто уж там-то меня ждали тепло и солнце.
Углубившись в лес, я оказывался один на один с ветром. Он все время шумел в деревьях: редко — весело и легко, чаще задумчиво, угрюмо и пугающе. Вот он бежит по верхушкам деревьев, вот наваливается на них всей своей мощью, и тогда они скрипят, потрескивают, вздыхают и стонут. Иногда он насквозь пронизывает, проносясь внизу и захватывая с собой все, что только плохо лежит: опавшие листья, сухую траву, сучья и ветки…
Иногда было сиверко. Тогда холодный ветер гудел в лесу тревожно и угрожающе. В такое время все было побито ветром. Все двигалось, гнулось и трепетало попусту, ни для чего, как у нас говорили, на ветер.
Почему-то в то лето дождь лил без конца. В такие дни ходить было трудно, очень скользко, грязно и сыро. С деревьев капало. Было холодно и неуютно. Мужики и бабы проезжали мимо меня, закрывшись рогожами, хмурые и неразговорчивые. Лошади спешили. Каждый торопился домой.
В лесу стоял постоянный густой туман. Думалось, что небо задернулось навсегда, потому что было пасмурно даже утром, когда солнце, казалось, уже перестало всходить. Березы, клены и рябины трепетали. Осины шумели даже без ветра. Елки раскачивали головами. Природа ждала, когда за холодом и сыростью придет зима. Лес был пьян, шумел и угрожал. Воздух, деревья, трава, земля — все было в воде.
Птицы прятались даже в хорошую погоду, все время ожидая ненастья. Если какая-нибудь неопытная птаха выпархивала из укрытия, то вслед ей неслись встревоженные птичьи голоса:
«Ты куда-куда? Погоди, погоди-и. Пусть прояснится. Вишь, заволокло».
В такие дни я особенно тосковал по Саньке. Ему нечего было надеть, и он не мог меня встретить, когда я возвращался из Поскотины.
Однажды весь день было вёдро. Я возвращался из Поскотины в надежде встретить Саньку у прогона. Но его не было. Оказалось, заболела Дарья. Она лежала в зыбке тихая, как неживая. Санька показал мне на нее:
— Мама говорит, что Дарья совсем умирает.
Я не поверил, подошел к ней, наклонился, погулькал. Она невесело посмотрела на меня и отвернулась. Пришла мама. Санька спросил:
— Мам, ты правда говорила, что Дарья скоро умрет?
Мама не ответила ничего, взяла Дарью на руки. Мы с Санькой выскочили на улицу, заигрались и забыли о сестре.
Утром, как обычно, я встал рано и ушел на работу тихо, стараясь не разбудить Саньку и Дарью.
Вечером у прогона меня встретил Санька. Он был возбужден и, пожалуй, даже весел. Он подбежал ко мне и сообщил:
— Ефимка, у нас новость: Дарья померла.
Мы сели с ним на изгородь и стали обсуждать это событие.
— Померла дак не пикнула, — говорил Санька, — ровно уснула. А до этого горячая была, как огонь.
— Ну а мама что?
— Дак ведь что: поревела немного.
— А отец?
— С работы ушел. Гроб колотит.
Когда мы подошли к усадьбе коммуны, Санька спросил:
— Ефимка, можно я с тобой в Поскотину буду ходить? Дарья, слава богу, умерла, дак мне делать нечего. Бабка Парашкева говорит, что я теперь слободный человек.