Через какое-то время я просыпаюсь, развязываю котомку, вытаскиваю немудреную снедь и, чтобы хоть чем-то заполнить день, начинаю неохотно жевать. Чищу картошку, сваренную в мундире, слезы капают на нее, и мне не надо солить — картошка от слез соленая. Я запиваю ее квасом, заканчиваю свежим луком и, наевшись, обнаруживаю, что мне стало значительно веселее.
Никто, однако, не замечал во мне никаких перемен. Никто не видел даже, что я похудел и возвращаюсь домой с заплаканными глазами. Только Санька иногда, прижимаясь ко мне худеньким телом, спрашивал:
— Ефимка, тебя там тоже били?
Чтобы показать, как мне тяжело, я умышленно сутулился и даже прихрамывал. Мне хотелось вызвать сострадание. Люди должны пожалеть меня. Но они ничего не видели. Это меня обижало.
Я приходил домой и, чтобы показать, что я смертельно устал, сразу забирался спать, не ужиная. Маму это огорчало. Она будила меня, трясла за плечо, гладила по голове. Мне хотелось спрыгнуть с полатей, броситься ей на шею, но я изображал, что крепко сплю и, боясь разреветься, грубо кричал:
— Дадите мне выспаться или нет?
Василий хохотал и язвительно кричал:
— Дай ему поспать! Он еще в Поскотине не выспался. Вишь ты, барин растет!
Мама говорила:
— Дак ведь он не ужинал. Рази можно спать на голодную утробу?
Василий кричал, ехидна:
— Ниче-о, губа толще, брюхо тоньше! Подумаешь! Знаем мы таких.
В эти минуты я ненавидел его.
А Санька, мой верный друг, выжидал, когда все засыпали, приползал ко мне на полати, доставал из-за пазухи хлеб, картошку, лук, и мы вместе все это с аппетитом ели, тихо, чтобы никто не услышал.
Однажды к ручью, где я сидел, подкатил в телеге Панкрат Булгаков. Я любил этого мужика. Подъехав, он весело крикнул:
— Здорово, Ефимка, принимай гостей!
— Здорово живешь, дядя Панкрат, — обрадованно ответил я, подбежав к нему. — Че это ты ворота привез?
— А вот устанавливать будем здесь, — ответил Панкрат, — облегчение тебе.
Выпрыгнул из телеги, подошел, сунул мне в руку шляпку зрелого подсолнуха:
— На, специально для тебя сорвал. Хорошо, Егор Житов не видел: ругается больно.
Я взял подсолнух и начал выковыривать тугие семечки, но Панкрат остановил меня:
— Ты погоди с подсолнечником, распряги лучше мерина-то, помоги.
Я аккуратно положил шляпку подсолнуха на траву семечками вверх, подошел к лошади, отстегнул вожжи, смотал их как полагается и положил в телегу, потом рассупонил. Лошадь согласно мотнула головой. Панкрат снял дугу, я отвязал чересседельник. Панкрат положил оглобли и снял седелко. Я подошел к мерину спереди, и он послушно и понимающе опустил голову, чтобы мне было удобно снимать хомут.
— Экой ты молодец, — сопровождал мои действия Панкрат, — совсем как мужик.
Я был доволен и старался изо всех сил.
Только мы выпрягли мерина и пустили его на траву, как подъехали бабы из Содомовцев.
— Отворяй! — крикнули они в несколько голосов.
Пока я вынимал жерди из загородки, чтобы пропустить их подводу, они, бесстыжие, стали в ряд за телегу и справили малую нужду, не обращая никакого внимания не только на меня, но даже и на Панкрата, только чуточку присели. Когда я разгородил дыру, они дружно с криками уселись, вдавились в тесную телегу. Одна из них ударила вожжами по лошади, та довольно бойко затрусила (видно, что домой возвращается), а бабы затянули песню:
Вскоре пыль, поднятая лошадью и телегой, скрыла их из виду.
Панкрат был недоволен:
— Ты посмотри, Ефимка, какие бабы бессовестные пошли.
После этого он дал мне железную лопату. Указал, где надо копать:
— Давай поглубже.
Сколько я ни старался, не мог углубиться даже на лопату — мешали трава, корни и камни.
— Эх ты, садова голова, — подошел ко мне Панкрат: ему, видно, надоело смотреть, как я мучаюсь. — Посмотри, как надо.
Он быстро, играючи разрубил лопатой дерн на равные кирпичи, аккуратно убрал его и начал углубляться в песок и камни. Вскоре яма была готова. Так же легко он выкопал другую яму, через дорогу от той, принес из телеги два бревна. Поставил бревно в яму.
— Ну-ко, попридержи.
Засыпал яму землей, утрамбовал, поставил другой столб и укрепил его. Навесил на один столб решетчатые ворота, с моей помощью, конечно. Оставалось прикрепить перекладину. Когда перекладина заняла свое место, Панкрат приладил к ней фанерную доску, на которой учитель Красноперелазской школы первой ступени Николай Васильевич Мохов вывел масляной краской золотое солнце и в его лучах красную надпись: «Коммуна «Красный Перелаз».