— Ну, теперь ты, Ефимка, вроде пограничника, — сказал Панкрат. — На самой границе коммуны стоишь. Понял?
Я был счастлив и горд, выбежал в поле и со стороны Содомовцев посмотрел на ворота. У меня захватило дух. Такого сооружения я еще никогда не видел.
И тут я вспомнил недавнюю обиду, которая еще не прошла. Вчера вечером я встретил Гришу Косача, парня лет восемнадцати, одноглазого драчуна. Он не утихомирился даже после того, как лет пять назад ему в Содомовцах выбили глаз во время драки. Он, как и другие его ровесники, работал за мужика и потому в моем представлении был авторитетным в коммуне человеком.
Гриша Косач остановил меня вопросом:
— Ну что, все у дыры сидишь?
— Дак ведь что? — ответил я.
— Ну сиди, сиди. Как старуха на завалинке. А небось Егор Житов за такую работу и трудодни платит? Еще и на красную доску повесит?
Мне было горько и обидно, потому что несправедливо. Тут стал я думать, с кем бы поговорить, кто бы мог меня успокоить. Собеседник вскоре нашелся. Гаврил Заяц, ночной сторож, любил со мной посидеть.
— Дедушка Гаврил, — сказал я ему в надежде на то, что уж он-то меня не только успокоит, но и обрадует. — Гриша Косач говорит, мне даром трудодни начисляют за то, что я в Поскотине сижу.
Гаврил рассмеялся:
— Дак ведь как на это посмотреть. Вот у нас Шарик всю ночь по двору бегает и коммуну охраняет, но ведь ему трудодни не записывают.
На Гаврила Зайца я обиделся больше, чем на Гришу Косача. Ну, тот дурак дураком и уши холодные, ему бы только подраться с кем. А Гаврила Зайца я любил.
Я рассказал об этом Панкрату.
— Что ты дураков слушаешь? — ответил тот. — Гриша Косач только и думает, с кем бы подраться. Вспомнишь меня: ему и второй глаз скоро выхвостнут. А Гаврил Заяц? Разве это сторож? Ему бы только поспать ночью, чтобы никто не будил. Понял? Ты помни: на твоем месте прежние годы бабы молодые сидели. Это раз. А потом, кого Егор Житов из всех ребят выбрал? Тебя, а не кого другого. Это два. И потом, ты слышал, что в прошлом году наш красноармеец, и фамилия-то наша, Коробицын, стоял вот так же на границе, а на него четверо врагов набросились, хотели границу перейти. Так ведь не пропустил. Правда, и сам погиб. Ты понял?
Панкрат не только успокоил меня, но и воодушевил. Посидели. Панкрат покурил.
— Хорошо у тебя тут, — по-видимому, собираясь домой и явно сожалея об этом, сказал он.
— Хорошо, да больно тоскливо одному-то, — ответил я.
— Тоскливо, говоришь? — усмехнулся Панкрат.
Потом, оживившись, шлепнул меня тихонько по спине и весело сказал:
— А что, Ефимка? Я сегодня тебя как барина домой на телеге привезу.
Лошадь паслась на лужайке.
— Вот на этом рысаке прокачу.
— Хорошо, дядя Панкрат, что ты посидишь еще, — сказал я. — Мне веселее.
— А что ты думаешь, Ефим, — ответил он, — неужто я отдых себе не заработал? Экие ворота отгрохал! Вот с тобой и посижу да поговорю.
Он уселся поудобнее, блаженно откинулся и, оглядев кругом себя, произнес:
— Вот тебе тоскливо, а я бы целый день здесь сидел за милую душу. Ты погляди кругом, прислушайся. Все интересно. До чего все занятно. Ты послушай.
Мы замолчали. Я стал прислушиваться. На фоне привычных лесных звуков выделялись металлические. Я знал, что где-то совсем рядом ходит и щиплет траву корова с боталом на шее.
— Слышишь? — спросил Панкрат.
— Слышу, корова с боталом ходит.
— А ты подумай: чего она сюда пришла? За две версты в лес. Что ей, травы ближе не нашлось?
— А это Чернушка. Ей бы все куда-нибудь бежать. Даром ботало не привяжут.
— А откуда она появилась?
— На Большом Перелазе купили.
— Так, может, ей у нас не нравится?
Чернушка вышла на поляну, где мы сидели с Панкратом, и долго смотрела вдаль, на содомовское поле. Стояла, вскидывала голову вверх и призывно ревела.
— Видишь? — опять сказал мне Панкрат. — Ждет, видно, кого-то. Может, ей у нас худо?
Я недоумевал:
— Дак ведь корове везде одинаково. Везде кормят да доят. Чего еще? Это же не человек.
— Нет, брат, ты вникай глубже. Ты погляди, какие у нее глаза тоскливые.
Чернушка начала щипать траву на полянке. Потом остановилась, уперлась в нас взглядом и долго так стояла.
— Ты посмотри, какие у нее глаза большие, — заговорил Панкрат. — В одном месте блестят, а в другом будто золой посыпаны. Как у бабы хорошей.
И действительно, корова смотрела на нас как человек. Вот тебе и корова.
— Может, поедим? — предложил Панкрат.
Оказалось, что у него то же, что и у меня: ржаной хлеб, лук, квас. Та же пища. Только еще репа и турнепс. Это он не иначе как по дороге нарвал. Репу и турнепс я любил. Поели.