И теперь, под старость, я в душе жалею человека, которому не пришлось в жизни наслаждаться игрой дождя и солнца, кому не выпало такое счастье — побывать в лесу, когда идет ситничек.
И надо же было, чтобы именно в такой день случилась беда. Домой не вернулась Новенькая. Она была стельная.
Как только стало известно, что она не вышла из леса, бабы-скотницы пошли искать ее. Но было уже темно, и они вскоре вернулись ни с чем.
Я ходил вместе с ними, хоть они и гнали меня домой. Мне было жалко эту умную корову. Я представлял себе разные картины. То она забралась в зажору и утонула. Мычала, ревела, просила помощи. Но кто услышит? То, мне думалось, ее задрали волки. Загнали в овраг, обложили и разодрали на куски. Говорят, сначала они выедают вымя. Не знаю, правда это или нет, но страшно было подумать. Кроме того, я боялся председателя. «Что скажет Егор Житов?» — с ужасом думал я. «Эх, Ефимка, Ефимка, — будет он укорять меня, — я-то на тебя надеялся».
Я места себе не находил.
Дома я рассказал о беде сначала маме, потом отцу. Мама долго охала:
— Ой, беда-беда! Господи, хоть бы нашлась!
А отец сказал:
— Придет, не бойся. Куда она денется!
Вечером после ужина, когда я укладывался спать, я услышал неторопливый разговор родителей.
— Ты, отец, слышал, что корова в лесу осталась? — спросила мама.
— Ну и что? — спокойно ответил отец.
— Так че же ты? Вспомни, как раньше-то бывало: выгоняешь корову в Поскотину, а сама камень под горшок подкладываешь, чтобы волк не съел. А сейчас и душа не болит.
Отец кряхтел и никак не отреагировал на мамины слова. А она не унималась:
— Ты спишь, что ли, отец?
— Нет еще.
— Так я те что скажу. Нашу корову вчера встретила, так лучше бы не смотрела. Совсем она одичала — не узнала меня. Забыла, видно, сколько я ее кормила да поила. Мимо прошла, ровно чужая.
— Ну забыла, видно. Три года никак прошло, — сказал отец.
— Ты подумай, отец, что с людьми-то делается? Бабы седни, смотрю, из лесу идут и песни поют. А ведь корову-то не нашли. Она в лесу осталась, а им горя мало. Так, выходит, за всю ночь-то никто и не вздохнет по ней. Все будут спать, как будто ничего не случилось. Почему так-то в коммуне делается?
Отец ответил коротко и твердо:
— Будь моя власть, так я бы скотницу, которая корову стельную в Поскотину отпустила, я бы ее на месте Егора Житова на черную доску повесил и вожжами бы отходил…
На следующий день с утра было нехорошо. Вчера еще было вёдро. А тут началась подстега. Полдня лил косой дождь. От него схорониться было негде. Сильный низовой ветер забрасывал воду под деревья, за которыми я пытался укрыться. Шквалы ветра то и дело меняли направление и осыпали меня брызгами с разных сторон. Ливень затягивался. Я был мокрый до последней нитки и продрог до костей.
Мало-помалу дождь прошел, ветер утих, небо прояснилось, посветлело, солнце показалось, и вмиг потеплело. И тут-то на меня пахнуло молоком, потом я увидел Новенькую, от которой этот запах распространялся. Она выходила из оврага, заросшего кустарником. Со спины ее шел пар. Сзади, тыкаясь мордочкой в ноги матери, с трудом выбирался из кустов новорожденный теленок. Новенькая появилась на лужайке. Теленок терся около нее, еле держась на слабых худых ножках. Он стоял будто на шарнирах, неуверенно, то и дело скользя и падая.
Я знал, что некоторые коровы уходят телиться подальше от людей, чтобы те не мешали им и не было сглаза. Я понял, что Новенькая потому и осталась в Поскотине. Я не понимал только одного: откуда корова (подумать только: корова!) все это знает?
Перед заходом солнца я погнал Новенькую домой. Теленок то и дело падал, попадая своими слабыми ножками в ямы, колеи, запинаясь о корни деревьев, выступавшие из земли. Мать его весело шла домой. Когда теленок отставал, я подгонял его. Иногда Новенькая останавливалась и ожидала, когда он подбежит. В этом случае я, побаиваясь ее, тоже останавливался.
Когда мы вышли из прогона, меня встретила Ефросинья.
— Где ты ее нашел, Ефимка? — спросила она.
— А в овраге, у зажоры.