— Ой, молодец-то какой!
Она схватила меня в охапку и принялась целовать. Подошел Панкрат, подбежал Санька, появился Егор Житов.
— Ну парень, я те дам, — сказал Егор.
— Пограничник, вот он кто, — произнес Панкрат.
Я был на седьмом небе.
В рабочие дни сидеть у ворот было довольно скучно. Редко кто пройдет или проедет — только напугает с непривычки. Если кто-то шел или ехал один, я прятался: мало ли у коммуны врагов, а я как-никак пограничник. Я должен проследить за каждым, чтобы коммуне не причинили вреда.
По воскресеньям и праздникам было веселее. В эти дни мужики и бабы, парни и девки ехали во множестве: когда ни посмотришь — дуга на дуге. Такие длинные обозы проходили — лошадей до двадцати (я уже умел считать до ста). Много ехало детей. Их усаживали в телеги рядом с мешками, ушатами, бочками, так что было трудно отличить, где мешок или бочка, а где ребенок.
Завидев едущих, я быстро вскакивал, подбегал к изгороди, открывал ворота, и все это на виду у всех. Потом вставал на обочине дороги и произносил громко и весело:
— Мир по дороге! Доброго пути, мужики! Гладкой дороги, бабоньки!
Отдавал мой привет мужикам и бабам, парням и девкам (дети не в счет), всем оказывал мое почтение и уважение.
Проезжающие толкали друг друга, показывали на меня (я это все замечал) и судачили:
— Вишь, таракан какой! Сидит, не боится.
— А че он тут сидит?
— А вишь, коммунию свою охраняет.
Мне было все понятно: они довольны. Кроме того, они понимали, что я из коммуны, и мое сердце распирало от гордости.
Вечером, возвращаясь домой из Большого Перелаза, мужики и бабы в ответ на приветствия и пожелания бросали мне конфеты на дорогу, прямо в пыль и траву.
Егор Житов, председатель коммуны, из всех мужиков мужик был: он все знал и наперед видел, и я в этом убеждался не раз. Поэтому как-то вечером, когда я еще только стал работать, он остановил меня на улице и сказал:
— Ты, Ефимка, помни: ты не единоличник или подкулачник какой-нибудь. Не забывай, что ты коммунар. Перед всяким-то не унижайся да коммуну нашу не позорь. Будут конфеты бросать, а ты на них даже не гляди. Вот тогда настоящим человеком станешь. И я к тебе с полным уважением буду.
И когда в самом деле по праздникам проезжающие бросали конфеты, куски сахару и баранки, то я даже не смотрел на них. Будто не видел.
Но когда подводы скрывались, меня словно кто на части разрывал. С одной стороны, было стыдно перед самим собой, гордость не позволяла. С другой стороны, брали сомнения: неужели можно оставить все эти сладости в траве, чтобы они пропали ни за что ни про что? Да разве кто Саньке когда-нибудь гостинцев принесет? И я искал в траве, собирал все, что кидали проезжавшие, очищал от пыли и грязи и укладывал в котомку. Но сам ни одной конфеты не съедал. Я все должен принести домой.
Вечером я возвращался из Поскотины с гостинцами. Мама радовалась.
— Только ты, Ефимка, отцу не показывай, — говорила она и трепала мне волосы шершавой рукой (она у нее такая мягкая!).
Гостинцы мама раздавала нам с Санькой. Санька подходил ко мне, жевал сладости и ласкался:
— А тебе мама дала?
Он все понимал.
Когда я совсем уже засыпал, я слышал, как мама говорила отцу:
— Ты смотри, отец, Ефимка-то наш сам с воробья, а сердце с кошку. Не боится сидеть у ручья. Прежде бабы боялись в одиночку.
— Да-а-а, — сонно и устало тянул отец, но вдруг, вспомнив что-то важное, просыпался и говорил маме строго: — Ты скажи ему, чтобы он не позорил нас, чтобы конфет не носил. Не дай бог, Егор Житов услышит. Засмеет.
Мама огрызалась:
— В кои веки ребенку конфета в рот попала, так и этого нельзя. Ведь совсем не видят сладости. Ну что живут?
Но отец не отступал от своего:
— Ты слышала, что я сказал?
— Слышала, — отвечала мама, зевала и притворялась спящей.
На следующий день я увидел Панкрата и подбежал к нему.
— Ну что, пограничник, волки тебя еще не съели? — спросил он.
— Нет, волки сейчас сытые.
— А что же?
— Да вот отец говорит, что сладости нельзя брать, когда мужики и бабы бросают.
— А ты как думаешь?
— Дак ведь я подбираю, когда они не видят.
— Ну ты и хитер. А ты их совсем не бери. Вот тогда гордость-то будет настоящая. Пускай пропадают. Нельзя, брат, ты ведь пограничник. Так совсем забудешь, что ты коммунар. Лучше на гривну убытку, чем на алтын стыда. Понял?
Я понял и после этого конфеты и разные сладости с дороги не подбирал.
В детстве я постоянно голодал, и, когда появлялись ягоды, радости моей не было предела.