По дороге в Поскотину я видел обилие сонной одури — так называли у нас волчьи ягоды. В зависимости от того, как падал свет, они были то красные, то синие с серым отливом, то темно-голубые, то пепельно-бурые. Недаром мама предупреждала меня, чтобы я не смел их есть. Но волчьих ягод было так много и они казались такими сочными и аппетитными, что у меня только при виде их уже текли слюнки. «Может, попробовать? — кто-то говорил во мне. — Авось не умру. Ведь зачем-то они растут?» Другой пугал: «Ты что, умереть задумал? Так ведь умрешь. Или с ума сойти хочешь? Будешь, как Иванушка-дурачок, по деревне ходить да песни петь». Сонную одурь у нас еще называли бешеной ягодой. Заканчивался этот спор тем, что я на ходу срывал несколько ягод, брал их осторожно губами с ладони и долго держал во рту, боясь раздавить. Потом с жалостью выплевывал, когда из прохладных и твердых они становились теплыми и дряблыми.
Ягоды, которые можно было есть, не выставляли себя напоказ, они прятались, их надо было искать. Поэтому, приходя утром к ручью, я тщательно осматривал все ближайшие открытые места. У изгороди попадалась земляника, на вырубке — малина, а ближе к зажоре можно было найти чернику. За день я мог бы досыта наесться. Но меня одолевало желание хоть что-то принести домой. Мне так хотелось угостить и удивить домашних, так не терпелось сделать что-то хорошее для мамы и Саньки, что я съедал только раздавленные или незрелые ягоды. Остальные, целые и более зрелые, я клал в бурачок из-под кваса, чтобы отнести домой.
Я целый день ходил и поглядывал под листочки, где пряталась душистая земляника, нагибался за черникой — водянистыми ягодами синеватого цвета — либо забирался в душный малинник и торопливо хватал пышные ягоды, иногда срывая их вместе с ветками. От нагибаний и от запахов, которые шли из малинника, болела голова и шумело в ушах.
Настало время, когда созрела рябина, и я срывал темно-оранжевые гроздья и ел. Не понесешь же рябину домой — кому она нужна? И в то же время рябины разве много съешь?
К густым зарослям шиповника, которые росли у горы, я подходил с опаской: изогнутые колючки его больно вонзались в руку. К осени ягоды шиповника становились мягче и слаще, и я все чаще приходил домой поцарапанный.
У горки на щебне и сухих кочках появилась брусника. Откинешь листья, словно вырезанные из кожи, а оттуда выглядывают алые горошинки ягод и ждут. Я старательно обирал бруснику, радуясь тому, что сегодня опять принесу домой ягоды.
Поначалу, когда я приносил зеленые ягоды (спелых еще не было), это воспринималось по-разному. Василий пробовал ягоды, выплевывал и кричал:
— Ты че зеленцу набрал? Толы-то ослепли, что ли?
Иногда мне от него даже попадало:
— Не мог хороших набрать, лодырь?
Но к такому отношению Василия я уже привык. Мама и Санька были довольны. Санька ел с удовольствием все, что я ни приносил. Ел и чмокал. А мама, когда я отдавал ей ягоды, благодарно говорила:
— Кормилец ты наш. Что бы мы без тебя делали!
Это была плата за все.
Потом, под осень, пошли грибы. Утром, торопясь к ручью, я видел массу поганок. У всех на виду росли грибы-мухоморы, которые, казалось, ничего не боялись. Они гордо стояли повсюду на открытых местах. Их издалека можно было узнать по ярко-красным или оранжевым шляпкам, усеянным белыми точками. Там и сям прямо на дороге попадались дождевики. Я знал, что ядовитые мухоморы в руки брать нельзя, поэтому, проходя мимо, с ожесточением разбрасывал их ногами, поддавая носком под самую шляпку. Дождевики я давил, наступая на них. Когда дождевик был зеленый, он пружинил и с треском ломался; сухой лопался, выделяя облако зеленой пыли. Надавив на такой гриб, я быстро отпрыгивал в сторону, чтобы пыль не попадала на ноги — онучи после этого не отстираешь.
Как и ягоды, хорошие грибы тоже прятались. Они не лезли на глаза, как мухоморы. Их тоже надо было искать. Но я частенько ухитрялся набирать съедобных грибов. Тогда мама варила на ужин губницу — удивительно вкусный грибной суп.
После приезда Панкрата я прожил еще немало хороших дней. Теперь я уже с интересом бродил у изгороди, присматриваясь к природе, у которой был в плену. Часто останавливался перед деревом причудливой формы или кустарником, имеющим загадочный силуэт. Я начинал видеть, что почти каждое дерево на что-нибудь похоже.
Я подходил к муравейнику и наблюдал за его хлопотливыми обитателями. Следил за причудливым полетом хрупкой стрекозы. Рассматривал жужелицу. Она бегала так быстро, что напоминала мне Афанасью — шуструю старушку, которая в курятнике собирала яйца из-под несушек. Потом я узнал, что называют этого жучка скороходом.