Молотов, поправив очки, продолжил, его голос стал чуть тише.
— Наши советники докладывают: республиканцы держат фронт под Теруэлем, но тяжело. Немцы из «Кондора» усилили Франко. В Абиссинии сложнее, итальянцы используют газ, а наши поставки задерживаются из-за британских патрулей в Красном море.
Сергей нахмурился, его пальцы замерли на столе, а взгляд стал жёстче.
— Британцы, конечно, тоже «нейтральны», но их корабли нам мешают. Это не случайность, Вячеслав. Англия и Франция играют в свою игру, хотят, чтобы мы увязли в Испании, а Муссолини раздавил Абиссинию. Ускорьте поставки. Если Блюм врёт, мы должны быть готовы.
Молотов кивнул:
— Я дам указания, товарищ Сталин. Мы усилим маршруты через Барселону и проверим, держат ли французы слово. Не переставая использовать обходные пути.
Молотов, собрав бумаги, кивнул и направился к двери. Кабинет погрузился в тишину, лишь гул шагов охраны за дверью напоминал о живом мире за стенами. Сергей, стоял у окна и думал: «Блюм, Франко, Гитлер, все играют в свои игры. Но я знаю, что будет дальше. И я не дам им нас сломить». Его мысли возвращались к будущему, которое он знал, и к войне, которая уже стучалась в двери.
Глава 7
Токио, ночь 20 марта 1936 года
Токио, окутанный влажной прохладой мартовской ночи, мерцал неоновыми вывесками, чьи отблески дрожали в лужах на брусчатке Гиндзы. Мелкий дождь, порой сменявшийся редкими снежинками, оседал на крышах деревянных домов и кирпичных зданий, из окон которых лился тёплый свет. Весенний ветер, резкий и холодный, нёс запах угля от жаровен, смешанный с ароматами жареного угря и соевого соуса из маленьких забегаловок. Улицы, днём полные звона трамваев, криков торговцев и стука гэта, затихли, оставив лишь гул редких автомобилей, скрип тележек и приглушённые голоса прохожих. В Асакусе, где старые дома с потемневшими балками и пожелтевшими сёдзи теснились вдоль узких переулков, свет бумажных фонарей отбрасывал мягкие тени на влажную мостовую. Чайная «Красный журавль» ютилась в конце улицы, её выцветшая вывеска с каллиграфическими журавлями покачивалась на ветру. Изнутри доносились смех, звон глиняных чашек и меланхоличная мелодия сямисэна, которую наигрывал старик в углу, его пальцы двигались медленно, а взгляд был устремлён в пустоту.
Кэндзи Ямада, тридцатипятилетний японец, коммунист и агент Москвы, шагал к чайной. Его серый пиджак промок под дождём, а фетровая шляпа, чуть съехавшая набок, прикрывала усталые глаза. В кармане лежала шифровальная книжка, её тяжесть напоминала о задании: добыть планы генералов — Араки, Тодзио, Хироты. Мысли о риске, о Кэмпэйтай, чьи тени мерещились в переулках, терзали его. Худощавое лицо с острыми скулами и тёмными глазами за круглыми очками выражало напряжение, но он сохранял спокойствие, отточенное годами работы журналистом «Асахи Симбун».
В чайной пахло сакэ, жареным угрём и дымом от жаровни в углу. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь потрёпанные сёдзи, освещал низкие столы, за которыми сидели мужчины в мятых пиджаках и потёртых кимоно. Их разговоры сливались в гул. У дальнего стола, заваленного пустыми бутылками сакэ и тарелками с остатками якитори, сидел Масато Исикава, сорокалетний клерк из генерального штаба. Худощавый, с редкими волосами и красными от выпивки щеками, он был в мятом сером костюме, галстук был развязан, очки сползли на кончик носа. Его громкий, слегка заплетающийся голос перекрывал мелодию сямисэна, а рука с чашкой сакэ дрожала, расплёскивая капли.
Кэндзи, стряхнув влагу с плеч, подошёл, натянув лёгкую улыбку, чтобы скрыть напряжение.
— Масато-сан, ты уже в разгаре? — сказал он, опускаясь на подушку, напротив. — В такую ночь сакэ, похоже, единственное, что спасает от холода.
Масато, подняв мутный взгляд, широко улыбнулся, пролив ещё немного сакэ.
— Кэндзи-сан! Ты как призрак, появляешься из ниоткуда! — воскликнул он хрипло, но добродушно. — Садись, пей! Этот сакэ — как огонь, согреет твои кости!
Кэндзи взял чашку, пододвинутую Масато, и сделал глоток. Напиток обжёг горло, но он сохранил невозмутимость, внимательно наблюдая за клерком, выискивая признаки слабости.
— Масато-сан, ты выглядишь, будто весь день таскаешь ящики для Тодзио, сказал Кэндзи, ставя чашку на стол, его голос был мягким, с лёгкой насмешкой. — Что-то стряслось? Или сакэ так развязал тебе язык?
Масато хмыкнул, неловко наливая себе ещё сакэ, едва не опрокинув чашку. — Тодзио? Ха! Этот волк орёт так, что стены штаба дрожат! Он хлопнул по столу, пролив несколько капель. — Араки мечтает о Владивостоке, Тодзио рвётся в Пекин, а Хирота бормочет о мире, как будто он монах в Сэнсо-дзи. А я? Пишу их планы, таскаю бумажки и пью, чтобы забыть, в какую пропасть они тащат Японию!