Утро началось с суеты в Кремле. Залы гудели голосами партийцев, запах крепкого чая смешивался с дымом папирос и чернильным ароматом отчетов Госплана. Сергей сидел за массивным столом в своем кабинете, заваленным документами: графики добычи угля, планы строительства заводов, карты новых железных дорог. Проект пятилетнего плана, разработанный, по поручению Сергея, под руководством Валериана Куйбышева, включал: 2500 новых заводов, 100 электростанций, удвоение производства стали и угля, 10 000 километров железных дорог. Цифры были ошеломляющими: 20 миллиардов рублей на инвестиции, 5 миллионов рабочих, 10 000 инженеров, которых нужно обучить с нуля. Но НЭП, позволивший крестьянам продавать излишки зерна и наживаться торговцам, провалился: города стояли в хлебных очередях, крестьяне прятали урожай, а казна не могла оплатить даже минимальное производство. Сворачивание НЭПа означало закрытие частных лавок, изъятие зерна для экспорта, введение карточек в городах и переход к коллективизации, чтобы обеспечить зерно для продажи за валюту. Но крестьяне, привыкшие к вольнице НЭПа, уже жгли амбары и резали скот, чтобы не отдавать государству. Коллективизация, о которой говорили в Политбюро, была единственным путем собрать достаточно зерна, но грозила бунтами в деревнях.
Сергей открыл сейф, достал свою тетрадь с пометками. Ее страницы, испещренные его почерком, были как предупреждение: «1928–1932 — первый пятилетний план. Сворачивание НЭПа, коллективизация, голод. 1937 — террор». Он сжал медальон, взгляд Екатерины, казалось, спрашивал: «Сможешь ли ты построить страну, не сломав людей?»
Раздался стук в дверь. Вошел Вячеслав Молотов. Он положил на стол папку с отчетами.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — Госплан готов, Куйбышев ждет твоего слова. Пятилетний план — это наша промышленная революция, но денег нет. НЭП провалился: в Москве очереди за хлебом, в деревнях бунты. Надо сворачивать НЭП — закрыть лавки, изъять зерно, ввести карточки. Но крестьяне не отдадут хлеб добровольно, а рабочие уже ворчат. Инженеров — горстка, рабочих тоже не хватает. Иностранные специалисты просят валюту, которой у нас нет.
Сергей кивнул, его сердце сжалось.
— НЭП дал нам время на сохранение послевоенной страны, но не дал нам богатства, Ильич считал его временной мерой — сказал он. — Мы сворачиваем его. Изымем зерно для экспорта, закроем частные лавки, введем карточки. Но без крови, Вячеслав. Коллективизация будет добровольной — нужна правильная агитация. Рабочих найдем — у нас есть молодежь, есть женщины готовые работать, создадим курсы, где всех обучат. Инженеров обучим в Москве, Харькове. Мы сделаем все без ломки. Я не хочу строить страну на костях.
Молотов нахмурился, его голос стал тише.
— Добровольная коллективизация? — сказал он. — Крестьяне на это не пойдут. НЭП дал им рынок сбыта, они уже привыкли. Изъятие зерна вызовет бунты, а без продажи зерна на Запад, мы заводы не построим.
—План объявим, ресурсы мы найдем. НЭП свернем, но аккуратно. Я не хочу душить крестьянство, ведь они опора нашей страны.
Молотов кивнул, но его взгляд был полон сомнений.
К полудню зал Большого Кремлевского дворца был полон. Делегаты — партийцы в темных костюмах, рабочие в пропотевших рубахах, крестьяне с натруженными руками — сидели рядами, их голоса сливались в гул, как шум заводского цеха. Сергей стоял у трибуны, его фигура в простой гимнастерке выделялась на фоне красных знамен с лозунгами: «За социализм!», «За индустриализацию!». Перед ним лежал проект пятилетнего плана. Он знал, что эти его слова станут судьбоносными для страны и миллионов жителей.
— Товарищи! — начал он. — Мы стоим на пороге новой эпохи. Наша советская страна — все еще страна сохи и плуга, но мы сделаем ее страной машин! Первый пятилетний план — это наш вызов миру. Мы докажем, что социализм способен свернуть горы. Мы построим множество городов и заводов. Мы удвоим добычу угля в Донбассе, стали на Урале, проложим 10 000 километров железных дорог. НЭП не дал нам богатства, и мы сворачиваем его. Крестьяне дадут нам зерно для экспорта, рабочие —свой труд, а инженеры — свой ум. Через пять лет мы будем державой, равной Западу!
Зал загудел, делегаты кричали: «За Сталина! За социализм!» Но из задних рядов раздался голос. Крестьянин из Поволжья, с лицом, изрезанным морщинами, встал.