Дверь Сониной кабины распахивается и, прямо не подставляя себе под ноги откидных ступенек, в машину забирается командир бригады в пыльном комбинезоне:
— Соня! Скорее штаб корпуса! Скорее, дружок, скорее!
Девушка привычным жестом включает передатчик и удивленно смотрит на полковника. «Что случилось? — думает она, настраивая рацию. — Почему у комбрига необычно блестят всегда спокойные и внимательные глаза? Раньше он никогда не называл меня по имени…»
— Алло! Урал! — Соня старается говорить спокойно, но волнение полковника передается и ей. Она торопится. — Алло! Урал? Урал? Я — Буря, я — Буря. Как слышите? Прием. Перехожу на прием… Так… Так… Слышу хорошо. Принимайте. Передаю. Передаю.
Полковник бросается к ней, выхватывает микрофон и кричит:
— Урал! Урал! Я — Буря! Я — Буря! Вышел на государственную границу, — он, сдерживая голос, отчетливо выговаривает каждое слово. — Вышел на государственную границу Союза Советских Социалистических Республик! Не дожидаясь моста, форсирую по маршруту реку вброд. Да здравствует наша великая Родина!
Закончив, полковник вынул платок и вытер вспотевшее лицо. Глаза его продолжали блестеть. Он поднялся, сделал шаг к двери, и кузов закачался. Окончательно растерявшись от волнения, он снова сел напротив Сони и произнес:
— Вот это здорово! А? Мечтали… И дошли!.. Ну, теперь держись!… — Полковник стукнул кулаком в дощатый столик, и Соня испугалась, что он хрустнет.
Не в силах от неожиданной радости сказать что-нибудь, она сидела недвижно и смотрела в открытую дверь. Там видны были колонна танков, зеленый лесок вдали да маленькие домики, утопающие в садах. И башни танков, и верхняя кромка леска, и макушки деревьев вдоль дороги, и крыши села, — вся долина была залита рубиновым светом вечерней зари, словно здесь, на границе, в небе вспыхнула яркая кремлевская звезда.
Соня смотрела вдаль и видела весь свой пройденный путь — бывает так в значительные минуты жизни. Ей казалось сейчас, что этим же светом сияли лица ее одноклассников на пионерском костре десять лет назад, когда она впервые надела красный галстук и, стоя перед отрядом у красного знамени, проговорила:
— Всегда готова!
Этим же светом — костров, знамен и полощущихся на ветру плакатов «Все для фронта!» — была озарена площадка новостройки, когда в пургу и жестокий мороз студенты вышли на субботник. Этим же светом был залит огромный зал, где добровольцы давали клятву землякам. Соня вспомнила взволнованное, полное решимости лицо генерала, стоявшего тогда у боевого знамени. Он торжественно произносил слова, повторяемые танкистами. Сейчас она их чуть не сказала вслух.
«Клянемся! Мы не дрогнем в боях за русскую землю. Не пожалеем крови и самой жизни ради свободы и счастья нашего народа, ради полного освобождения родной земли от немецких захватчиков».
Девушка встала. Нельзя было не встать! Она как-то похорошела в эти минуты и словно выросла. Она смотрела через дверь назад, на Восток. И в глазах ее мелькнула грусть.
— Как несовершенна наша радиотехника! — воскликнул полковник с искренней досадой.
Соня обернулась:
— Почему это? — она готова была обидеться за свою радиостанцию.
— Вот сейчас бы доложить товарищу Сталину и потом батьке моему.
Соня улыбнулась. Комбриг продолжал серьезно:
— Что вы смеетесь? У меня отец — тоже государственный человек, депутат горсовета, знатный токарь. Он за каждым шагом армии следит. Придет с работы и сразу матери командует: переставить флажки на карте.
К двери радиостанции подбежал коренастый танкист в шлеме, с автоматом на груди.
— Товарищ гвардии полковник! Гвардии майор Никонов послал доложить вам: первый танковый батальон переправился за границу в полном составе.
Быстрые глаза его весело горели. Правую руку с вытянутыми пальцами он держал у виска, а левую прятал за спиной.
Соня пыталась подсмотреть, что он там прячет. Танкист заметил ее взгляд и смутился. Командир бригады приказал шутливым тоном:
— А ну, встань, как полагается, товарищ гвардии старшина Ситников. Что это у тебя там?
— Да так… товарищ полковник… Вот разлучаемся с родной землей — я и набрал…
— Цветы! — обрадовалась Соня. — Дайте мне хоть одну незабудку.
Ситников смутился еще больше, сунул девушке букет и, набравшись смелости, сказал: