На карте все так просто. Но, выйдя в поле, Соня заколебалась. На горизонте не было зарева пожаров. Они погасли. Кругом непроглядная мгла. Ей стало не по себе. «Может, вернуться? Нет! — Он вспомнила твердый взгляд капитана Фомина: «Мы — гвардейцы». Что угодно, только не назад! Значит — дальше! Там ждут санитара. Там она нужна».
Кое-как отыскала овраг. Оттепель растопила снега, в овраге, заглушая шаги, журчал грязный поток. Сверх меры нагруженная сумка оттягивала бок, и Соня несколько раз упала. Шинель пропиталась грязью и талым снегом. Соня шла час, шла другой. Овраг не кончался. Силы ее иссякали. Но девушка упорно шагала дальше, еле передвигая мокрые, отяжелевшие ноги. Она дойдет. Она обязательно должна дойти.
Соня потеряла представление о времени и расстоянии. Порою ей казалось, что она плетется всю ночь, что вот-вот настанет утро. Девушка останавливалась и озиралась. Небо между черными краями оврага мрачно поблескивало скупыми притуманенными звездами. Тускло лоснилась под ногами жижа, в которой торчали большие камни. Нужно очень много силы, чтобы перешагивать через них. Не слушаются ноги, хлюпает в сапогах вода. А поток становился глубже. Девушка попыталась идти по краю. Но склоны были скользкие, ноги скатывались, вязли в глине. Горькие мысли совершенно лишали сил. Она никогда в жизни не была одна и сейчас думала: «Вот так мне и надо: решила действовать в одиночку — теперь выкарабкивайся».
Вытаскивая из грязи увязнувший сапог, она услышала совсем рядом чужую речь. Сразу даже не сообразила, что это немцы. Невольно присела, съежилась. Над нею, вспыхнув, метнулась вверх и поплыла вдаль ракета. Справа, шагах в двадцати, на бугре Соня увидела торчащие над окопным бруствером головы в чужих касках. Застучал пулемет, и цветные капли трассирующих пуль через ее голову умчались в ту сторону, куда она пробиралась. В окопах закричали «хальт!» и Соне показалось, что кто-то бросился в погоню за ней. Ноги сделались дряблыми, подогнулись. Девушка упала и в мерцании потухающей ракеты разглядела совсем близко речку и развалины зданий за нею. Собрав последние силы, она быстро поползла, стараясь держать сумку на спине, чтобы не промочить ее.
Николая третий раз за ночь вызвал командир бригады:
— Как «язык», а?
— Пока нет, товарищ гвардии полковник.
Закопченный пожаром подвал, где разместился командный пункт, едва освещался аккумуляторной лампочкой. Густой табачный дым омрачал и без того унылое помещение. Только поблескивали кольца гранат, приготовленных там и тут, да автоматы в руках связных, которые притулились по углам и дремали.
Полковник с зеленым от переутомления лицом, кутаясь в шинель, наброшенную на плечи, подошел к Николаю.
— Вы понимаете, — он подчеркнуто сказал «вы», — насколько это важно? А? Немцы прекратили обстрел и контратаки. Мы должны знать, что они собираются делать. — У нас на исходе и горючее и боеприпасы, которые подвезти пока невозможно.
Речь комбрига была необычно суровой. Николай сдвинул брови над запавшими глазами, втянул голову в плечи.
— Понимаю, товарищ гвардии полковник.
— Нет, вы не понимаете. Не узнаю автоматчиков. Где настойчивость? Объясните, почему до сих пор нет «языка»?
— Бойцы устали, шесть суток без передышки…
— А остальные, по-вашему, эти шесть суток в шашки играли? — вспылил комбриг и, сбросив шинель на стол, сунул руки в карманы брюк. — Я вашими автоматчиками сегодня недоволен. Так им и передайте, что вся их отличная работа идет насмарку. Это не по-нашенски.
— Разрешите самому пойти?
— Не разрешаю. Вы ранены.
— Пустяки, товарищ гвардии полковник, даже не хромаю.
— Нет. Знаю тебя… — внимательный взгляд полковника стал мягче. — Нет, не разрешаю.
Николай вышел из подвала, хромая и запинаясь о ступеньки.
У тлеющих развалин, где держал оборону взвод автоматчиков, его ждал ординарец.
— Товарищ гвардии лейтенант! Пойдемте, покушайте, вы третий день ничего не ели.
— Не привели никого?