Но их камеры были не настолько запущены. И находились в другом месте.
А Оксану держали как самого страшного преступника.
Может быть, в какой-то степени так и было. Но она не могла даже предположить, что девочку запрут в КПЗ.
Две железные двери по левую сторону.
Дежурный приблизился к той, что была первой и заглянул в глазок. Потом снова зазвенел ключами, заставив Диану поморщиться, и тяжелая дверь со следами ржавчины отворилась, пропуская ее внутрь. Дежурный остался с внешней стороны, он был в курсе, что она лечащий врач девушки, но на всякий случай был на подхвате.
Диана едва сдержала стон, увидев камеру. Еще хуже, чем она предполагала. Ужасные серые стены, черные от сырости углы, и просто невыносимый запах сортира.
Совершенно «слепая» лампочка где-то высоко на потолке, создающая мутное освещение, и заставляющая напрягать глаза, чтобы сориентироваться. А в полутьме, на чем-то, напоминающем сгоревшую гладильную доску, подпертую к стенке, лежала на боку, поджав под себя ноги, Оскана.
Диана задохнулась, увидев ее безвольно скомканное тело. Преодолевая прилив очередной вспышки боли в груди, она все же набралась решимости и подошла к ней.
- Здравствуй, милая, - обратилась она, теряя последние надежды сохранить спокойствие, беспощадно растущий комок в горле становился серьезным тому препятствием.
Кажется наступил тот самый момент, когда ее психика требовала мгновенной разрядки, Диана чувствовала неудержимый горячий спазм подкатывающих слез.
Она присела рядом, на то ужасное, холодное, грязное место, что служило девушке лежанкой.
Перевела дыхание, чтобы снять давление с голосовых связок, и произнесла как можно более ровно:
- Мне очень жаль, что такое случилось с тобой... Ты же понимаешь, что теперь тебя отправят в больницу. Я посодействую, чтобы это было лучшее место для тебя. Я никому не позволю заниматься тобой, кроме человека, которому могу доверять...
Она снова поглядела на девушку. Оксана не шевелилась. Лишь от слабого дыхания едва заметно поднималось ее плечо. Но она не спала. Глаза ее не были закрыты полностью, только прикрыты. И Диане не понадобилось заглядывать в них, чтобы определить, в каком состоянии находится сейчас ее пациентка. Теперь уже... бывшая пациентка.
Диана опустила глаза, отвернулась и покачала головой.
Из маленькой зарешеченной форточки под самим потолком сквозило так, что Диана чувствовала, как шевелятся от холодного воздуха ее влажные ресницы. Она больше не могла сдерживать слез.
Бедное дитя!
Господи, ну почему?!! Почему в этом мире столько боли, почему кто-то непременно должен так страдать?
Почему нет ни одной науки, что сумела бы победить эту боль? Ни психология, ни религия не в силах превозмочь и обуздать ее. Физическую боль научились глушить медикаментами, но что делать с муками души?
Есть только попытка, всего лишь попытка отважных сердец отвоевать немного счастья для себя и других.
Счастью требуется немного. Но так ли это на самом деле?
И чем измеряется это самое «немного»? Глотком «лишней» воды для умирающего от голода ребенка в Африке? Или глотком шампанского на Новогоднем балу? Окончанием войны на оккупированных территориях? Или открытием нового супермаркета в большом городе? Отступлением болезни в тяжкой борьбе? Или всего лишь покупкой новой машины? Ходящими ногами? Или модельной внешностью?
Счастью требуются простые вещи.
Всего лишь иметь свое место под солнцем, приносить пользу и радоваться каждому прожитому дню. И как много это на самом деле!
Но понимают ли это люди, пока их умами распоряжается реклама? Что им нужно? Жить в кино? Сменять партнеров и декорации по настроению?
А что такое жизнь, с ее уродливой голой правдой? Что она может предложить, кроме боли?
Жизнь дарует ту самую, ни с чем не сравнимую, желанную и чертовски опасную свободу. Свободу выбора... А выбор так редко бывает продиктован осознанными действиями и поступками. Выбором может стать нечто совсем безутешное...
- Прости меня, - прошептала Диана, вытирая ладонью текущие по лицу слезы.
«Я так хочу, чтобы у тебя все было хорошо», - добавила она мысленно, не в силах больше произнести ни слова. - «И... я так рада, что ты жива! Жива, понимаешь?..»
Она встала, прошла к двери, как в тумане, почти ослепленная слезами и полутьмой, постучала, чтобы ее выпустили.