Однако в глубине души я была уверена, что кривила душой. Элоиза прекрасно знала, что у меня аллергия на любые формы вечеринок.
Я пробовала. Много раз. Больше всего мне запомнился вечер, когда я поцеловала парня, которого никогда до этого не встречала, а его язык содрогался, как слизняк. Через две минуты я помчалась блевать в туалет (и, кстати, промахнулась), а потом сбежала, размазывая улики по стенам. В другой раз, в позапрошлом году, мы с Элоизой зависали с одноклассниками — от их смертельной занудности у меня теперь психологическая травма. Помню ещё день, когда я отказалась от ухаживаний какого-то Шрека, чтобы в итоге не сидеть и не пересчитывать волосы в ухе своего собеседника.
Лучшие вечеринки с Элоизой — пижамные, когда мы укутываемся в её одеяло, слушаем музыку, смотрим сериальчики до утра, сочиняем небылицы, критикуем колледж или лицей, изображаем американских актёров — жертв пластической хирургии, мечтаем об учителе, заменяющем препода французского, — всё это под стройный ряд килограммовых ведёр мороженого.
Ламповые вечера у меня в крови.
Напрашивается вопрос: стоит ли злиться на Элоизу за то, что не пригласила меня к Эрванну?
Да. Она могла хотя бы предложить. Спросить, чем я займусь, пока пол-лицея будет тусить у этого идиота. Клетки моего мозга единогласно решили присудить Элоизе звание Принцессы эгоизма — на её короне бриллиантовый средний палец сверкает ярче звёзд.
Мама с папой пошли в кино — суббота. Он предлагает ей крошки со стола, а она благодарно их принимает. Не понимаю я их отношений.
Я взглянула на экран телефона.
Ни.
Одного.
Сообщения.
От.
Элоизы.
Зеркало в моей комнате и в четверть не такое большое, как у неё, но его хватает, чтобы отобразить катастрофу: меня в тесных джинсах и мой живот, торчащий, как грыжа. Другие джинсы в стирке, к тому же я запустила машинку днём, даже не подумав. Семь часов вечера. Я, конечно, каждые пять минут проверяю развешанные на батарее штаны, но быстрее они от этого не сохнут. Ну не пойду же я к Джамалю в спортивном костюме! А о юбке и речи быть не может — не хочу двусмысленности. Они просто друзья. Не надо никого соблазнять.
Ни-ко-го
В итоге я решилась на юбку и плотные колготки. Уже на пороге я заметила новые записки в прихожей.
Тот же номер.
Тот же красный фломастер.
Посчитав на пальцах, я перепроверила: теперь их десять.
Достав телефон, я создала новый контакт: «таинственный номер».
В понедельник позвоню.
Хлопнув дверью, я увидела маму, тяжело дышавшую после подъёма по лестнице. На ней было узорчатое оранжевое пальто — коллекционная вещичка, привезённая много лет назад из путешествия в Перу.
— Как кино? — Я искала тень печали на её лице.
— Длинное. Я бы этот фильм не выбрала, но твой отец очень хотел его посмотреть.
— И где он, мой отец?
— В редакции. У него собрание.
— Ну конечно! — злобно воскликнула я, даже не подумав, как это глупо.
Вставив наполовину ключ в замочную скважину, мама повернулась и пристально посмотрела на меня.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего-ничего, — затараторила я, помчав шись вниз по лестнице. — Хорошего вечера!
Ступенька, две, три…
— Дебора!
Я замерла. Не хочу слышать, что она скажет.
— У твоего папы сложный период. Пресса сегодня несёт убытки, это всё очень сложно. Будь с ним помягче, хорошо?
Я могла бы покончить с этой ложью, этой надеждой, чтобы мама наконец-то всё разрушила, построила заново — ей нужно только открыть глаза. «У твоего папы сложный период»! Она до жути наивна. Я должна это сделать. Сейчас!
Но я взглянула на неё: на морщины в уголках глаз, на расширенные от растущей тревоги зрачки, на тусклую кожу, на две крошечные складки у рта…
И не смогла.
Я не могу причинить ей ещё больше боли.
И вместо того, чтобы открыть правду, я кивнула, вернулась, поцеловала её в щёку, потому что она так в этом нуждалась, пусть и не любит телячьи нежности, потому что это был единственный способ скрыть моё предательство.
А затем отправилась к Джамалю.
Почему дома богачей всегда такие огромные? Либо дело в неуместном мужском противостоянии (мой дом больше твоего), либо большие пространства — привилегия безбедной жизни. Других объяснений не вижу.
Лестничная клетка широкая, как в музее, а у консьержки чуть ли не целая квартира. Лифт размером с мою ванную, а на пятом этаже вообще всего одна двустворчатая дверь, из-за которой показалась голова Джамаля. Дверь он, однако, приоткрыл едва-едва.