Каждый раз.
Прямо жду не дождусь.
Я взяла рюкзак, вышла из квартиры и начала спускаться по лестнице. Изидор следовал за мной по пятам, тыкаясь носом в ягодицы. В прошлой жизни он точно был паразитом. Чесоточным. Или ленточным червём.
Ещё на пороге я услышала папино ворчание:
— И когда она позвонит своей консультантше?
В мае? Очень нужны советы по профориентации в мае!
Записки практически целиком сожрали зеркало, оставив круг в двадцать сантиметров диаметром. Отец к ним не прикасается. А мама ничего не говорит.
В машине Изидор свернулся калачиком у меня под боком. Его едкий запах раздражал мне горло. Ветеринар Брахими говорит, что псу уже лучше. Изидор похудел. Отлично. Я посчитала проплешины на его спине. Оглушительную тишину в машине перебивало только радио. Я следила за мамой в зеркало заднего вида: её скулы чётко выделялись на лице. Она потеряла килограммов пять. Куда они делись и почему?
Мы приехали в два часа дня. Целых полдня в запасе — юпи-и-и…
Бабуля Зазу похожа на забытую где-то на дне корзины картофелину. Мой дедушка умер четыре года назад от сердечного приступа, собирая яблоки в саду. Бабуля Зазу нашла его растянувшимся на траве с соломенной шляпой рядом на земле и с яблоком в руке.
Поначалу было сложно, но бабуля — сильная женщина. Она водит крошечный электромобиль со скоростью двадцать километров в час и играет в бридж с соседками. Все её трое детей живут в Париже, и она часто нас навещает. Мой отец не самый примерный из этого трио, но иногда приезжает к ней в одиночку собирать яблоки.
Когда я целовала бабулю Зазу, мне в нос ударила смесь запахов жасмина и одеколона с флёрдоранжем. И старости, конечно: ничего не могу с собой поделать, но все пожилые люди пахнут чем-то мучнистым.
— Здравствуй, дорогая, как поживаешь?
— Хорошо, бабуля, а ты?
— Ничего-ничего…
Кант, Декарт и Гегель нервно курят в сторонке: они бы не выдержали такой интенсивной дискуссии с моей бабушкой.
Я ночую в одной комнате с Матильдой и Крисом — конца и края нет этим мукам. Под предлогом прогулки с Изидором я улизнула, как только смогла. Бабулин дом расположен на краю деревни у подножия полей, а за ними — редкий перелесок, за которым буйствует уже настоящая чаща. Есть где прогуляться даже под холодным мелким дождём: я глубоко вдохнула успокаивающий запах мокрой земли.
Когда зазвонил телефон, в душе блеснул луч надежды. Но нет. Просто Джамаль бомбил меня фотографиями фондю и белоснежных спусков. Я ответила фотографией свежих собачьих какашек, лежащих на траве. Джамаль поржал. На его загорелом лице уже виднелся след от очков. От Виктора — никаких признаков жизни. Своих я тоже подавать не буду.
Пластиковая рождественская ёлка стала серой ещё до моего рождения.
Крис и Матильда расспрашивают, есть ли у меня парень; пришлось ответить, что нет. Крис сказал:
— Не удивительно, ты страшненькая.
— Фас! — скомандовала я Изидору.
Крис сбежал.
Хи-хи.
Несмотря на присутствие этих двух сопляков мне всё-таки удалось поспать. Первая ночёвка — готово.
Сегодня вечером двадцать четвёртого декабря мне придётся любоваться малышкой Шарлоттой, поглощающей тосты с фуа-гра под гром аплодисментов.
Но до этого мне нужно упаковать два подарка для мамы (для папы у меня ничего нет, но ему и пофиг). В этом году я купила ей шарф с переплетающимися в хаотичном узоре розовыми и синими цветами.
А ещё блок бумаги для записей.
Я спустилась в дедушкин кабинет. Это священное место, куда никто не заглядывает: его перьевая ручка по-прежнему возвышается в подставке для карандашей, а коричневый велюровый пиджак висит на спинке кресла.
Родители ночевали в комнате, расположенной над кабинетом.
Заперев дверь, я порылась в ящиках стола: пара позолоченных ножниц (вот чему бы мама обрадовалась) и старый рулон скотча — сгодится. В коридоре слышался гнусавый гомон Шарлотты, которую я вчера отчитала за то, что она горстями вырывала шерсть Изидору. Этот болван вообще не реагировал, но я решила не молчать.
Её мать не оценила моё поведение.
— Дебора, я запрещаю тебе!